Илья Арсенин – Я рисую город (страница 10)

Возможно, последнюю до больнички. Так хочется, чтобы мангуст выпрыгнул из той реальности в эту и как-то подсобил.

– Чего ты несёшь! – багровеет Шах, сдабривая каждое слово матом.

Под ржач других он заносит руку для удара, а я делаю последний штрих. На бумаге одна из веток дерева врезается ему в голову. Когда это происходит на самом деле, я даже не успеваю испугаться. Ренат отлетает на пару метров, из глубокой раны течёт кровь. Девчонки в ужасе визжат, парни машинально отходят на несколько шагов.

Нужен ещё один кадр, контрольный. Не даю Шаху отойти от шока: он боксёр, надолго нокдауном из себя не вывести. Ветка дерева обхватывает его грудь и припечатывает к стволу. Ровно как на свежей картинке, от которой я отрываю видавший виды, обслюнявленный и изрядно погрызенный карандаш.

– Что это, твою мать, за магия? – как истеричка орёт Федотов. – Я один это вижу?

Но сейчас уже не их очередь ходить. Ковыляю к крепко зафиксированному Ренату, которому, очевидно, становится трудно дышать.

– Ну что, раздавить?

Рот мой, а голос доносится чужой. Кто-то считает, что необъяснимые вещи нужно пережить, осмыслить с мелодраматическим выражением на лице, но для этого не всегда есть время. Меня происходящее даже не шокирует. Вся злоба, разочарование и пассивность сходятся в одной точке, словно в комиксах о супергероях, которые я рисую.

Шах в ужасе. Ещё один штрих, ветка сжимается. Из его рта доносится не то вздох, не то всхлип.

Помрачневшее небо как по команде затягивает реальность дождём. И тут я понимаю, что улыбаюсь как идиот. Момент триумфа наверняка со стороны выглядит форменной шизофренией, но почему я должен себе в этом отказывать? Терпел и визуализировал слишком долго.

Федотов ловит мой взгляд, блуждающий по округе, и буквально садится на землю, как от удара. Это потом, спустя дни и недели, он скажет, что выглядел я как шизик в дурке, а он врать не станет: в психушке у него работает дядя.

Пока блокнот окончательно не намок под тяжёлыми каплями, машинально перечёркиваю кадр расправы. Откуда я знаю, как это работает? Без понятия, всё на ощущениях и инстинктах. Берёзовая ветка возвращается в своё статичное состояние, освобождая «заложника». В голове эффект кино: будто происходит всё это не со мной, я просто пассивный наблюдатель. Но одна мысль всё же пробивается через файрвол: в любом хорошем боевике нужна крутая финальная сцена. Как художник я легко всё организую, но её не будет.

Тихо разворачиваюсь и ухожу в сторону дома под музыку дождя, ни на кого не оглядываясь. И лишь краем глаза замечаю, что деморализованный Шах даже не пытается подняться.

8

– Хочешь жить? – злобно говорю Ренату и пытаюсь схватить его за горло, но картинка внезапно исчезает в дымке, которая через пару секунд рассеивается.

Я снова на скамейке в парке: там, где мы недавно расстались с музой. Сидящий рядом студентик лет двадцати, вероятно, отмотавший сессию, ошарашенно смотрит на меня. Убираю руки и пытаюсь его успокоить: мол, это был сон, но тот почему-то не горит желанием слушать мои скомканные разъяснения и предпочитает ретироваться, чуть не роняя сумку в траву.

Гляжу в телефон – прошло минут десять, не более. Стаканчик с кофе и остатки гамбургера мирно лежат под ногами. К еде уже приступили голуби. А я им ещё семечки захватил.

Кошка, которую я ради непонятного эффекта привёл в наш мир своим карандашом, не пожелала скрыться в растительности и устроилась рядом. Пару разноцветных шпицев, накрепко привязанных к старушкам поводками, лают в её сторону, но рыжая морда снисходительно не обращает на них внимания и щурится на солнце. Чувствует нашу связь? Возможно. Оказывается, мы в ответе за тех, кого нарисовали.

Какое-то время уходит на то, чтобы прийти в себя. Всё было настолько реально, что заставило вернуться назад – к нулевому ординару. Долгие годы, как в заправском психологическом триллере, я старался гнать эти образы из воспоминаний поганой метлой, но они, разумеется, нашли меня сами. Мама долго учила выдавливать майонез до последней капли, скручивая упаковку. И сегодня я выдавил всё без остатка.

Вокруг продолжает беззаботно играть лето. Полупустой кораблик наконец отплывает в сторону залива, освобождая перспективу. Из всего разнотравья посетителей парка глаз цепляется за странно одетых мамашу с ребёнком – словно из другой эпохи. На женщине – синее платье старомодного фасона и летняя шляпка пшеничного цвета, а спина мальчика «перетянута» лямками. И ещё смущает состаренная книга в руках: такие обложки лет семьдесят никто не делал. Сцена удивительно знакома, но я не могу вспомнить откуда.

– А это соцреализм, который вы так любите, – слышу выразительный, слегка хриплый голос справа. – Подляский Юрий Станиславович. Член Союза художников. Картина называется «Летом».

Рядом сидит щеголеватый мужчина в тонком клетчатом костюме, при усах и аккуратной бородке. Я, конечно, был в расфокусе какое-то время, но не мог не заметить, как он подошёл. И тем не менее он тут.

– Прекрасная работа. Зимой увидишь такое, сразу станет жарко и захочется ледяного пива, – продолжает несуразный щёголь.

Звучит настолько старомодно, что даже противно. А вот пива действительно хочется. При этом независимо от погоды.

– Я вас знаю? – некультурно прерываю эту художественно-гастрономическую зарисовку.

– Вечно вы, молодёжь, куда-то торопитесь! – учтиво улыбается незнакомец во весь рот. – Посмотрите вокруг. Разве нам есть куда спешить?

Действительно некуда. Сложно спешить, когда сидишь на скамейке.

– Мы даже не ощущаем движения нашей планеты, плывём по течению, как эти… Всё время забывают слово…

Собеседник тыкает пальцем в сторону в людей на воде.

– Сапсёрферы, – помогаю я.

– Точно-точно. Они. И вы бы, Савва Степанович, равнялись на самых мудрых. Следовали бы всеобщему курсу, а не пытались вмешиваться в процессы, если их не понимаете. Людей спасать, в Шерлоков Холмсов играть. Нет, если, конечно, кто-то тонет, совершенно естественно прыгнуть в воду и вытащить бедолагу. А если у вашей бабушки, скажем, украли кошелёк в магазине, можно попытаться выследить преступника. Но мы же о частностях говорим, не в общем.

Диалог на скамейке посреди парка всё настойчивее напоминает сцену из классики. Слава богу, трамвайных путей нет на сотни метров. Да и масло пролить сегодня сложнее, чем слёзы.

– Вы угрожаете или просто предостерегаете?

Мне очень не нравится его медово-пряничный тон, который вступает в явное противоречие с содержанием разговора.

– Упаси господь угрожать! Считайте это дружеским советом.

– Мы не друзья. У друзей по крайней мере есть имена.

– Поговорку слышали: меньше знаешь, крепче спишь? Кто умножает знания, умножает скорбь.

– Я всё-таки предпочитаю умножать, хоть и не сказать, что я гений в математике, – хочу поскорее закончить беседу. – Иначе мы немногим будем отличаться от животных. И когда весь мир летит в тартарары, мы видим только экран телефона, где ролики меняются сами собой: в них танцуют и поют. Вот теперь захотелось немного порулить.

– А, может быть, так лучше? – отзывается щёголь, и в его голосе уже нет тех притворно-сладких нот. – Большинство из тех, о ком вы говорите, даже ужин себе не смогут выбрать, не то что в жизни разобраться. Чем чаще они умножают, тем больше у них на руках цифр, которые они в глаза не видывали. Как счёт за коммунальные услуги. У нас на ладони целый мир, мы летаем в космос и изучаем высокие материи, но люди по-прежнему готовы убить из-за того, что им наступили на ногу в автобусе. Разве такого вы хотели? И те, за кого вы вступаетесь, сдадут вас самого при первой же возможности. Стаду нужна пастушья собака, иначе овцы разбредутся.

К нашей скамейке прилетает цветастый детский мяч, который останавливается буквально в нескольких сантиметрах от моей ноги. Отправляю его обратно.

– И вы решили, что пастушья собака – именно вы?

Собеседник мечтательно и одновременно иронично улыбается. Напряжения, которое буквально витало в воздухе пару минут назад, как не бывало.

– Так решаем не мы! Назовите это высшей силой, если хотите, – разводит он рукам. – Иной раз на человека достаточно бросить взгляд, чтобы понять: овца он или пастушья собака. И здесь есть лишь одна развилка: когда вы поняли, какая на вас шерсть, перейти на нужную сторону, а не пытаться со стадом мирно щипать траву и ждать, пока за вами придут, когда понадобится мясо для шашлыка.

– Главное, одно стадо не сменить на другое, ведь пастух в каждом всё равно один.

Продолжать пикировку он, похоже, не намерен. Степенно встаёт со скамейки, поправляет пиджак и вытирает хлопковым платком испарину с лица. Не знал, что такими до сих пор кто-то пользуется.

– Вы крепкий орешек. Впрочем, у нас ещё будет шанс обменяться мнениями. И скорее, чем вы думаете… Спасибо за уделённое время! Разговаривать с вами – одно удовольствие, – на прощание улыбается странный тип.

– А не разговаривать – другое! – иронизирую я в ответ.

– Ах, чудесный юмор! Ну до встречи!

Провожаю его взглядом, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но странный тип не оборачивается, ни с кем не встречается и просто исчезает в потоке пешеходов за деревьями. Мне тоже пора.

В тот момент, когда я делаю первый шаг, ноги касается что-то мягкое. Кошка и не думала уходить и, кажется, не согласна знакомиться с этим миром в одиночку. Что с тобой делать? Тот вариант, который мелькает в голове, мне не нравится. За долгие годы я привык не делить личное пространство с кем бы то ни было, но всё когда-нибудь заканчивается.