Илья Арсенин – Я рисую город (страница 9)

– Не могу тебе запретить.

Муза иронично улыбается, пускает наигранный воздушный поцелуй и растворяется в тридцатиградусном мареве, как и вчера, словно и не было. Что и говорить, умеет же! По крайней мере, убивать себя снова она вроде бы не планирует. Большего и не требуется.

Я размышляю о том, насколько велики мои шансы не влюбиться, когда жизнь свела нас вот так, по-киношному, буквально толкая навстречу друг к другу, опускаю голову на спинку скамейки, закрываю глаза и сон берёт своё.

7

Мне двенадцать, шестой класс. По логике – пятый, но из тогдашней системы четвёрку почему-то вычеркнули. Так в некоторых странах избавляются от тринадцатого этажа из-за суеверий.

В сером постсоветском детстве явно не хватает ярких красок. Кажется, кто-то закинул тебя в «Улицы разбитых фонарей» и отобрал пульт. Это сейчас лихие 90-е принято поминать недобрым словом, а тогда мы просто в них существовали и лихими они нам не казались. Унылые, обшарпанные подъезды, ржавые ларьки с забулдыгами всех мастей, растрескавшийся асфальт, будто несколько лет назад цивилизация приказала долго жить, а природа постепенно взяла своё. «Сталкер», «Последние из нас»... Но ничего сверх того.

Я иду в школу. Она гордо зовётся гимназией, поскольку там учат иностранным языкам – и не абы как, а основательно. Но на «картофельном» поле, которое почему-то по-прежнему именуется футбольным, выгуливают собак, так что перед матчем с дворовыми кому-то приходится лопатой выгребать мины, любовно расставленные четвероногими друзьями. Кто больше хочет играть, тот и утилизирует дурно пахнущую субстанцию. Так выходит, что больше всех нужно мне. Под гогот одноклассников я несу свой груз на обочину, потея, словно от него идут три провода и тикает таймер.

– Савва, давай! Красиво выступаешь! – улюлюкает Дима Федотов.

Так и просится зачислить его в шпану, которая проходу не даёт, отбирает обеденные родительские рубли и ставит подножки на пути к доске, но нет. Обычный. Они все обычные. Стандартная шайка: мальчики покрепче, девочки покрасивее. Одно к другому притягивает, как магнит. Школьные подколы, но никакого буллинга в современном понимании. Никто не макает щуплых очкариков в унитаз головой. Разве что бюст Солона из кабинета изо могут на перемене засунуть тебе в портфель. А когда, опоздав к началу урока из столовки, где скучный обед неизменно проигрывает нехитрым постсоветским пирожным, ты расстёгиваешь молнию, из недр сумки под всеобщие овации выплывает белёсая голова античного мыслителя. Смешно всем – и тебе не меньше остальных.

Всё меняется с приходом Рената. Помотавшись по разным учебкам, но при деньгах, он занимается боксом и на всех смотрит хищником. Словно в «Республике ШКИД», выученной наизусть, быстро делит класс на своих и чужих. Это не нравится никому, но кто осмелится спорить? Приколы сменяются подзатыльниками, а те – сериями. И делает он это просто потому, что может. Деньги не стреляет, родители – коммерсанты на «шестисотых», с охраной и пачками наличности. Он хвастается, что просто берёт из стопки в серванте сколько нужно и, как Слаёнов в «республике», премирует свиту за мелкие поручения. Только не хлебом, а сотками. А те сотки не чета нынешним, на которые можно купить лишь банку колы.

– Эй, Савва! – догоняет меня в залатанном школьном коридоре его низкий голос. – Чего за имя такое хреновое? Даже не сократить.

– Твоё как будто можно!

Я отзываюсь автоматически и тут же об этом жалею. С языком у меня столетняя война. Держать его в гараже за зубами не удаётся, сколько ни упрашивай себя. А зубов может стать меньше.

Ответ Шаха, сокращённое от фамилии: то ли -туллин, то ли -ддинов, отзывается в рёбрах ещё пару дней. Он называет это «строевой подготовкой» и использует ещё массу слов из армейки, которые слышал от брата, прошедшего Афган. Да, я мог бы пожаловаться дяде Мише, он сам из ближнего круга какого-то уважаемого в Питере человека, но не хочется прослыть слюнтяем и тряпкой. И так без авторитета, с дополнительной группой на физре. Приходится отсиживать сложные элементы, бегать укороченные дистанции под жалостливые взгляды и подколы Федотова со товарищи, а девчонкам стыдно попадаться на глаза.

На единоборства, естественно, также не берут. И ухожу от мира я в видеомагнитофон, который настойчиво переваривает приключения Джеки Чана, Шварценеггера и Ван Дамма, если не зажуёт плёнку, а также за рамки громоздкого монитора, где можно погонять в Doom… И, конечно, в блокнот.

Рисовать комиксы меня надоумил Макс, которому отец-дальнобойщик возит ништяки из Германии. Тамошние супергерои с будущими слюнтяями в 4К не сравнятся. Без лоска, зато мы в них безоговорочно верим, словно они живут в квартире напротив: черепахи, паук и прочая фауна. В моих тетрадках жертва биологического эксперимента, нелепый Человек-мангуст, подсмотренный в «Рикки-Тикки-Тави», мутузит змей и спасает мир. Я не могу спасти даже себя, только нарисовать.

«Ухаживания» Рената становятся всё навязчивее. Долго выбирает между мной, тощим заучкой Сашей Стекловым, у которого предки – хрестоматийные институтские преподы в очках с двойными стёклами, и странным увальнем Андреем Гмалем с вечно взъерошенной причёской и томиком Хармса в портфеле. А ещё он бесконечно декламирует глубокомысленные стихи не по возрасту и булькающе хохочет – идеальный объект для битья, но почему-то я, серый и не особо приметный, Ренату кажусь интереснее.

– Опаньки, смотрите! Художник!

Шах выхватывает блокнот у меня из рук, разворачивает на первой попавшейся странице, а там, как назло, Человек‑мангуст даёт пинки злодею, очень похожему на Ренатика. Тому приделаны обезьяньи причиндалы во всех смыслах, но узнать можно без труда.

Получаю оплеуху наотмашь. Так сильно еще не было.

– Сожрёшь у меня сейчас эту шнягу, чмошник! – кидается на меня Шах.

Но тут в класс входит Наталья Михайловна, математичка с вечно ироничным выражением лица и умными глазами, а с ней шутки плохи.

– Опять хулиганишь? – обращается она к Шаху.

– Никак нет! – паясничает он и становится по стойке смирно. – Обижаете, Натальямихална! Я мухи не обижу. Мы комиксы обсуждаем. Савва вон рисует как круто! Да ведь?

Мне остаётся только кивнуть, хотя пол-лица болит нещадно, но эта половина – на тёмной стороне Луны, старшим не видно. Что тут сделаешь?

– Смотри, дефективный! – сквозь зубы говорит Ренат, когда к нам теряют интерес. – Хана тебе. Сегодня после школы, в три, за гаражами. Не придёшь – я тебя по дороге встречу вечерком. А так – при всех поговорим. Больше шансов сохранить хоть парочку зубов.

Угроза кажется вполне осязаемой. Словно её можно схватить вспотевшими руками и со всех сил сжать – до красноты. Взгляд удаляющегося татарина остаётся со мной под протяжное «уууу» свиты, которая корчит рожи и предвкушает увлекательное шоу.

На литературе и труде не могу думать ни о чём другом. Мысли комарами жужжат под ухом, разрываясь между желанием убежать и звонком дяде Мише. Но почему-то в выборе из двух опций всегда находится третья – самая глупая. Убираю сменку, вешаю на плечо портфель и иду за три ржавых гаража, что торчат рядом со школой с доисторических времён. Они и сейчас там стоят, спустя столько лет. Проросли, возможно, до самого центра Земли – символ вечности.

Сажусь на скучное бетонное ограждение и жду. Ренат, как и обещал, появляется не один. Федотов тут как тут – и с ним вся банда, включая ухмыляющуюся блондинку Аню Потапову, в которую я наивно влюблён. Конечно, тайно. О таком не говорят, только смущённо опускают глаза, чтобы вдруг кто-нибудь не заподозрил. В потоке высока конкуренция: все остальные пацаны, а в рейтинге героев этой школьной игры я максимум третий-пятый с конца, и выше мне не подняться, сколько ни мечтай. Особо посмотреть не на что, и не дрался в жизни ни разу. Тем более приятно будет отхватить люлей у неё на глазах.

– Хренасе, пришёл! Думал, зассыт! – ухмыляется Шах.

Остальные вторят ему, как шавки.

– Чудно! Давай покороче. Хочешь ещё пожить? Становись на колени и целуй кроссовки, пару дней дам. Вперёд! Только смотри не в засос! Они новые, два дня как из Штатов. Батя привёз.

Вокруг раздаются фейерверки смеха, но я почти их не слышу. Внутри зреет что-то недоброе, кровь стучит в висках каким-то унылым техно. Такого в себе я ещё не ощущал и не хотел бы впредь. Вроде тошноты с температурой, которые поднимаются откуда-то издалека. Будто проглотил комок пыли.

– В жопу себя поцелуй!

Сам не узнаю свой голос. Все на миг застывают: никто не ожидал акта внезапного и отчаянного героизма.

Ванька Вел, камердинер Рената, получивший погонялово за эффектное падение с велосипеда, оставившее шрамы на лице, даже успевает присвистнуть. Видимо, размышляет, в чём меня хоронить – все сервисы для предводителя стаи на нём.

Шах идёт убивать, но вдруг медлит, застывая на месте. Не передумал – за забором проходит физрук, самбист и поборник справедливости. Туповатый, но добрый. Пока Тимур Саныч скрывается из виду, я практически бессознательно малюю в блокноте – в голове туман. Взгляд Рената наконец фокусируется на мне, но я не даю ему вставить ни слова.

– Тебя никогда берёза не била? – спрашиваю у него, дрожа всем телом и дорисовывая новую страницу комикса.