Илона Партас – Где ты спишь теперь? (страница 3)

Жена рассмеялась. Я выдержал паузу и ответил:

– Конечно, сынок. Что такое Тайсон против меня? Я вон банку огурцов вчера сам открыл!

Жена рассмеялась ещё сильнее, а сын посмотрел на меня с благоговением. Для него я был больше, чем чемпион. Я был тем, кто может победить любого. Поднять машину. Поймать звезду. И открыть банку без посторонней помощи.

Мы шли вдоль берега залива – без спешки, будто пытались задержать время между «до» и «после». Спускались к воде по крутому, осыпающемуся склону. Я шёл впереди.

– Почему не я первый? – спросил сын.

– Если ты упадёшь на меня – я тебя поймаю. А если я упаду на тебя – раздавлю.

Он рассмеялся.

Я не знал, как часто потом буду возвращаться к этой фразе.

Берег был пуст. Ни птиц, ни крика чаек. Такая тишина, что звенело в голове. Небо – плотное, насыщенно-синее. Вода почти неподвижная.

И всё выглядело идеальным.

Но внутри меня уже жило странное щемящее чувство.

Я списывал его на волнение перед дорогой. Но оно было другим – вязким, чуть горьким. Не колотилось – тянуло. Как трясина.

Сын вдруг схватил меня за руку:

– Только не забудь меня взять, хорошо?

– Глупенький, я за тобой прилечу.

– Тогда не опоздай.

Я пообещал. И снова меня кольнуло горечью. Она вернулась без предупреждения, словно тихий сквозняк: проскользнула под рёбра. Что это со мной? Предчувствие? – мелькнула мысль, но я тут же отмахнулся. Глупости. Суеверия влияют только на тех, кто в них верит, – сказал я себе с привычной внутренней раздражённостью.

«Да возьми ты себя в руки, идиот!» – мысленно прикрикнул я на себя. – «Лето, природа, любимые рядом, впереди отпуск, чемоданы собраны, билеты куплены, даже собака “упакована”… Вечно тебе надо найти повод для тревоги, обязательно нарыть себе драму!» И с этим внутренним уколом иронии я отогнал дурные мысли, как отмахиваются от назойливых мух – резко, но с ощущением, что они всё равно где-то рядом: кружат, ждут подходящего момента.

Я думал – всё только начинается. А на самом деле… всё уже заканчивалось. Я не знал, что это наша последняя прогулка втроём. Я не знал, что вот это – конец. Я думал, что ещё вернусь, что у нас впереди всё лето. Я просто держал его за руку и обещал не опоздать.

Полёт прошёл идеально. Даже непривычно идеально: ни одного сбоя, ни задержки, ни раздражения. Чемоданы выехали первыми. Собака перенесла перелёт на удивление спокойно, будто и она знала – начинается нечто хорошее.

Тоскана встретила нас ласковым ветром, травяным перегаром и раскалённой тишиной. Солнце текло по склонам, как жидкое золото. Всё будто говорило: «Ты дома».

Дом оказался именно таким, каким мы его представляли: тёплый, с терракотовыми стенами, кривыми деревянными ставнями, которые скрипели от любого ветерка, с виноградной лозой, уже опутавшей часть веранды. Ничего роскошного – но в этом и была вся прелесть. Пространство, в которое входишь не как в новое, а как в своё.

Первые два дня мы занимались бытом. Развешивали одежду, прикручивали полки, ездили в ближайший город за вином, посудой и всякой ерундой, которая по непонятной причине кажется особенно нужной в первый день в новом доме. Собака обнюхала каждый сантиметр сада, с лаем влетала в траву и возвращалась вся в репейниках – довольная, как ребёнок. И каждый раз мы с женой синхронно стонали:

– Ну вооот, опять!

И принимались вычёсывать репейники из шерсти, пока она, не в силах сдерживать восторг, виляла хвостом с такой скоростью, что я боялся: как бы она не взлетела.

Мы остались одни, и в этом было особое наслаждение. Детей пока не было – а значит, можно было не быть родителями, не быть «сильными», не быть «ответственными». Можно было быть просто собой.

Мы открыли бутылку вина, зажгли свечи, распахнули ставни – и вечер обернулся идеальной итальянской открыткой.

Жена стояла у плиты, жарила что-то на оливковом масле; аромат чеснока, базилика и белого вина щекотал нос. Я налил нам по бокалу и вышел на террасу.

Солнце медленно таяло за холмами, как масло. Ветер трепал скатерть. Собака гонялась за шмелём. Тишина не давила – она обволакивала. Я подумал: «Вот оно. Всё получилось. Зря я тревожился. Всё действительно хорошо».

Я даже позволил себе расслабиться. Закрыл глаза. Вдохнул этот воздух – персики, вино, травы, пыль, оглушающая сладость. Впервые за долгое время я почувствовал: можно не ждать подвоха. Можно просто жить.

И ровно в этот момент – щелчок.

Тихий. Почти вежливый. Как будто кто-то ногтем коснулся стекла. Или вселенная щёлкнула пальцами, напоминая, что ничто не вечно.

Я взял телефон.

Бывшая жена. Ничего особенного. Просто строка:

«У него болит голова. Говорит, тошнит. Видимо, еда не пошла. Я дам энтеросгель».

Просто. Спокойно. Без паники. Без интонации тревоги. Будто речь шла не о мальчике – а о неудачном ужине. Типичная история: лето, жара, может рыба, может вирус.

Я перечитал – и сердце сжалось.

Словно эти слова были написаны другим шрифтом. Как будто за буквами – пустота. Как будто между строк что-то пряталось.

Что-то не так.

Что-то не так.

Что-то не так.

Я встал, прошёлся по веранде. Снова перечитал. Начал уговаривать себя: логика, статистика, здравый смысл. Всё бывает. У всех бывает.

Но внутри уже билось что-то дикое, первобытное. Не мысль. Не эмоция. Тело. Оно уже знало.

Я написал: «Позвони врачу».

Она ответила не сразу – минут через десять. Может, меньше. Но эти десять минут были вечностью. Потому что я уже не мог дышать спокойно.

Я ждал ответа, сжавшись внутри, хотя, казалось бы, ничего страшного не произошло. Но тревога уже не накатывала волнами – она гудела где-то под кожей, как ток, проходящий сквозь кости.

Через несколько минут пришёл ответ:

«Врач был. Сказал – отравление. Рыба, вероятно. Ничего серьёзного. Побудет дома, полежит. Я дам сорбенты».

Я снова перечитал. И снова попытался поверить.

Но сердце не соглашалось. Оно выбивалось из ритма, как сбившийся метроном, который никто не может поправить.

Я попросил включить видео – посмотреть на него.

Он лежал на диване, укутанный в одеяло, с телефоном в руках. Лицо спокойное. Глаза чуть усталые, но живые. Он улыбнулся, когда увидел меня на экране, и это была обычная детская улыбка – тёплая, открытая, ничем не омрачённая.

– Привет, пап, – сказал он и чуть мотнул головой.

– Привет, мой хороший. Как ты?

– Нормально. Просто голова болит… но уже не так сильно. Мама сказала, что это, наверное, из-за рыбы.

Он говорил внятно, но медленно. Я смотрел на него и не мог понять, что именно меня тревожит. Он выглядел почти как всегда, но что-то в его лице казалось… размытым. Или это просто плохая связь. Может быть, просто я.

Я почувствовал, как ладони становятся влажными. Сжал колени, чтобы не выдать дрожь. Старался говорить ровно, не поднимать голос, не пугать. Всё должно быть спокойно. Всё – под контролем.

– Мама сказала, что ты скоро приедешь, – добавил он.

– Да. Скоро. Я за тобой прилечу. Обещаю.

– Тогда не опоздай, – улыбнулся он.

И тут же зевнул.

Он выглядел сонным. Не уставшим – именно будто слишком уставшим для обычного дня. Я заметил, как чуть побледнели губы. Или мне показалось?

– Иди отдыхай, ладно? – сказал я, чувствуя, как голос дрогнул.

Он кивнул:

– Я тебя люблю, пап.