Илона Партас – Где ты спишь теперь? (страница 2)

Однажды он бросил через плечо:

– Предыдущий был лучше.

Я рассмеялся – по-настоящему, искренне, без обиды.

– Да? И что же с ним случилось? Куда ты его дел?

С тех пор между нами стало легче. Не сразу, но он видел, что я не соревнуюсь и не стремлюсь «завоевать». Я видел в нём себя. И, кажется, он – во мне.

Со временем он начал открываться – осторожно, понемногу. Сначала упоминал тренировки. Потом – любимого писателя. Потом – ссору с другом. Он рассказывал, не глядя в глаза, будто невзначай. Но я знал: это было доверием. Я не стал тем, кто «правильный». Я стал тем, от кого не исходила опасность.

Мой сын жил с матерью. Маленький, но удивительно глубокий не по возрасту. Добрый, с чистым чувством справедливости. Он не стеснялся взрослых – говорил с ними на равных, не нагло, а как человек, знающий себе цену. Умел задавать вопросы, от которых взрослые терялись, и смеяться так, что у всех в комнате появлялась улыбка.

Она не любила чужих детей. Говорила об этом прямо, без кокетства. Но рядом с ним была другой. Никогда не делала вид, что «мать», но делала всё, чтобы он ни на секунду не почувствовал себя чужим. Она не старалась понравиться – просто была с ним искренней, а это для ребёнка дороже любых игр во взрослых.

Однажды он спросил:

– А ты когда-нибудь плакала при других людях?

Она замерла. Он сидел на полу, строил башню из кубиков и даже не смотрел на неё.

– Что? – переспросила она.

– Ну, ты же такая… сильная. С тобой вообще бывало что-то плохое?

Я рассмеялся – не из насмешки, а от того, как неловко растерялась эта великая женщина, которую не сгибали никакие взрослые.

Она помолчала пару секунд, потом сказала:

– Ну конечно бывало. У меня вот пылесос сломался на прошлой неделе. Я едва пережила.

И ушла на кухню.

А вечером я заметил, как она подложила ему в рюкзак пачку любимых наклеек, хотя днём говорила, что «ерунда вся эта, коллекционирование».

Это и был рай.

Не роскошь. Не вершины. Рай – это сажать тюльпаны с любимым человеком, когда солнце греет спину и тебе некуда спешить. Когда собака снова разрушает грядки с гордостью в глазах, будто спасает мир. Когда дети живы, здоровы, дерзят и шутят. Когда никто не идеален – но все свои.

Но даже рай не неподвижен.

Иногда я просыпался среди ночи и не понимал, что меня разбудило. Тишина становилась плотнее, воздух – медленнее. И где-то внутри тянуло прохладой. Ничего не происходило. Всё было в порядке.

И всё же я лежал с открытыми глазами и чувствовал: что-то слишком хорошо. Слишком спокойно. Слишком правильно.

В этой тишине возникал старый, почти забытый страх – тот, что жил со мной раньше, когда счастье всегда казалось ловушкой.

«А если всё это исчезнет?»

«А если я проснусь однажды – и не смогу найти их голоса, запахи, шаги?»

Я отгонял эти мысли – почти сердито:

«Ты просто не привык, что тебе хорошо. Это не предчувствие. Это остатки тревоги, в которой ты жил слишком долго».

Я гладил её по плечу, слушал, как за стеной вздыхает собака, и повторял:

«Ты дома. Всё хорошо. Всё останется. Всё будет».

И всё-таки замирал. На секунду.

Потому что где-то в глубине уже звучала та самая нота, которая появляется за мгновение до того, как музыка оборвётся.

Я не знал, что это уже началось.

3. Июнь

Июнь. Мы собирались провести лето в Тоскане – в самом сердце Италии, нашей с ней вечной любви, нашей общей слабости, нашей неизменной привязанности. Мы могли выбрать любую точку на карте мира. Перед нами были открыты все горизонты – от шумных мегаполисов до уединённых тропических островов. Но каждый раз, не сговариваясь, мы снова и снова выбирали Италию.

И в этот раз – Тоскану. С её холмами, тянущимися к горизонту, виноградниками, плывущими по склонам, как зелёные волны, кипарисовыми аллеями, которые почему-то напоминали мне детство. По утрам здесь пахло влажной землёй, тёплой пылью и скошенной травой – так, что хотелось стоять на веранде и просто дышать. В воздухе – сладкий оттенок спелых персиков, вдалеке стрекочут цикады – ровно, будто заведённые механизмы. Всё вокруг дышало покоем и каким-то летним согласием с жизнью.

А тихие вечера, когда жара наконец отступает и солнце медленно скатывается за холмы, были, пожалуй, самым любимым временем. Воздух становился мягким, тёплым, чуть пряным, словно в нём растворены травы. Виноградники окрашивались в янтарно-золотой, и всё вокруг будто замирало в ожидании ночи.

Если и есть рай на Земле – для меня он пахнет Тосканой.

Именно там, среди этих бесконечных залитых золотом холмов, я впервые оказался в седле – на прогулке верхом с её средней дочерью, которой тогда было двадцать. Это была не просто прогулка – это было моё личное столкновение с бездной. Потому что подо мной оказался не велосипед и не машина, а огромное существо весом в четыреста килограммов – лошадь, чья сила чувствовалась в каждом её шаге.

Мне казалось: если она захочет, то с лёгкостью сбросит меня, и в пыли останется только жалкая вмятина от моего страха.

Я изо всех сил пытался сохранить лицо – держал спину прямой, выражение бесстрашным, делал вид, будто абсолютно уверен в происходящем. Но внутри… внутри меня разрывала паника. Паника в чистом виде – пронзительная, почти детская.

Со стороны я, вероятно, выглядел так, будто не еду верхом, а пытаюсь слиться с лошадью – всеми конечностями обхватив её, прилипнув к ней, словно я не всадник, а странное существо, выросшее на её спине.

Она хохотала до слёз – искренне, звонко, заразительно. И даже моя паника временами отступала.

– Мама до смерти боится лошадей! – смеялась она. – Считает, что они страшно опасны! Даже не приближается – будто они её съедят на месте!

А я, с побелевшими пальцами, вцепившимися в поводья, с глазами, полными вопросов о силе лошадиного укуса, только кивал и отвечал:

– Действительно… Чего это она?

Именно в Тоскане я бегал с её младшим сыном наперегонки с холма. Мы мчались, как сбежавшие псы – дикие, счастливые, соревнующиеся не ради победы, а ради того, чтобы катиться вниз вместе, хохоча до боли в животе. В какой-то момент мы оба кубарем покатились по траве, потеряв управление, превратившись в клубок смеха и пыли.

Она увидела это – и, казалось бы, должна была взорваться. Закричать. Запретить. Но нет. Она просто посмотрела, как мы катимся вниз, и вздохнула с тем самым знакомым выражением – смесью ужаса и принятия.

Её голос не сорвался, она не ругалась – и именно в этом была её особая прелесть.

Я часто в шутку говорил, что она человек с хирургически удалённой нервной системой. А она, ухмыляясь, отвечала, что в прошлой жизни уже нанервничалась настолько, что ей хватит до конца времён.

Но у неё было другое оружие – не крик, не истерика, а её легендарные лекции о безопасности. Монологи длиной в вечность – монотонные, аргументированные, приправленные фактами, примерами, статистикой. Они выжигали желание рисковать лучше любого окрика.

Крик можно пропустить мимо ушей. А её спокойная, рассудительная речь проникала в мозг, как вода в трещины – неумолимо и навсегда.

И всё это – лошади, смех, падения, разговоры, свобода, вечера на веранде и наша любовь – было вплетено в эту тосканскую жизнь так, будто это и не жизнь вовсе, а сцена из глубокого, настоящего фильма, где на фоне золотых холмов разворачивается нечто большее, чем просто отпуск.

Своего родного сына я редко брал с собой в поездки. Казалось, он ещё слишком мал – всё равно ничего толком не поймёт, не запомнит, только забот прибавится. Всё откладывал на «потом», думал: ещё успеется.

Но в этот раз было иначе.

Ему недавно исполнилось семь – возраст промежуточный, когда детская наивность уже соседствует с первыми проблесками осознанности. Уже не малыш, но ещё и не большой.

И именно этим летом я решил: хватит ждать. Мы едем вместе.

Он был счастлив – просто от ожидания. Италия для него звучала как приключение. Он засыпал меня вопросами: будет ли море, правда ли, что пицца там вкуснее, куплю ли я ему сто пицц и можно ли будет не ложиться спать слишком рано.

Я отвечал: конечно куплю. Конечно можно.

Он чувствовал себя взрослым – только что окончил первый класс.

Мы с женой решили первыми отправиться в Тоскану – снять жильё, обустроиться, всё подготовить к приезду детей. Так было проще: до конца учебного года оставалось ещё пару недель, и мы хотели, чтобы по прибытии у них уже было тёплое, обжитое гнездо.

План был простой: мы едем вдвоём, обустраиваемся, я возвращаюсь за детьми и привожу их в готовый, уютный дом.

В последний день перед отъездом мы гуляли втроём – я, она и мой маленький сын. Он сыпал вопросами – скачущими, нелогичными, как умеют только дети.

Вдруг он серьёзно посмотрел на меня:

– Пап, а ты смог бы вырубить Майка Тайсона?