Илона Эндрюс – Хранительница врат (страница 10)

Соседские собаки не возражали против Шона-человека. Однако Шон-волк доводил их до истерики. Мне говорили, что выделение феромонов прекращается примерно через пятнадцать минут после превращения, но оставляет стойкий запах. Шон тогда как раз трансформировался. Я сделала ставку на то, что его запах будет очень сильным, и не прогадала. Его феромоны так напугали ищеек, что они отказались идти по его следу, а поскольку мой след вел в том же направлении, они за ним не последовали. Раз не было ни крови, ни запаха, ни у кого не оставалось причин связывать меня и гостиницу со следами когтей на двери дома через несколько улиц отсюда.

Как по команде, офицер Маре повернулся и посмотрел прямо на нас.

– Он что-то подозревает, – сказала Кальдения.

– У него нет доказательств.

– Если он когда-нибудь станет проблемой, я могу его съесть. Выглядит аппетитно.

– Спасибо, но в этом нет необходимости.

И это не жутко. Нисколечко.

Кальдения улыбнулась.

– Ты удивишься, как трудно избавиться от человеческого тела. Я бы сказала, что в нем фунтов сто семьдесят. С таким количеством мяса трудно управиться. Мы могли бы его заморозить. Он кормил бы меня как минимум три месяца.

Он был счастливо женат, обзавелся двумя маленькими дочерьми. Я гуглила его после нашей первой встречи и нашла блог его жены. Она работала психотерапевтом и увлекалась вязанием.

– Мне нужно уехать, – сказала я. – Вернусь сегодня до полуночи. Пожалуйста, оставайтесь внутри.

– Ладно. С новым романом Элоизы Джеймс[3] мне точно скучать не придется.

Десять минут спустя мой рюкзак был собран. Я вернулась в холл.

Дом вокруг меня заскрипел.

– Я вернусь вечером, – сказала я, поглаживая стену. – Не переживай. Включи протокол безопасности «ОТЪЕЗД» через шестьдесят секунд.

Я погладила Фурию, схватила ключи и вышла на улицу. Ши-тцу тихонько заскулила.

– Сторожи гостиницу. Возможно, ей понадобится помощь. Я скоро вернусь.

Я выехала из гаража и подождала на улице несколько мгновений, считая в обратном порядке. Пять, четыре, три, два… один.

В доме что-то загрохотало. Снаружи ничего не изменилось, но я знала, что внутри за стеклом и занавесками закрылись ставни. Две двери, видимые с улицы, сами собой закрылись на засовы, две менее заметные двери полностью растворились в стенах. Гостиница превратилась в крепость, которая будет защищать себя и фиксировать все, что происходит в мое отсутствие.

Ехать на предельно разрешенной скорости, добраться до Далласа, переговорить, вернуться. Не задерживаться. Я тронулась с места. Чем скорее я доберусь туда, тем скорее смогу вернуться.

Глава 4

Передо мной простиралось шоссе И–45 – ровная лента асфальта, окаймленная с обеих сторон низкорослыми деревьями: мескитами, ясенями и дубами. Машина мчалась вперед, отсчитывая мили. Мне всегда нравилось водить. И маме тоже.

Мой отец родился в те времена, когда лошадиный галоп был максимальной скоростью, которую мог развить человек. Как только он садился в машину, начиналось то, что моя мать ласково называла «Шоу Джерарда». В начале поездки он совершенно неподвижно сидел на пассажирском сиденье, сжимая дверцу так, что белели костяшки пальцев. От лица отливала вся кровь, и оно превращалось в застывшую маску мрачной решимости, а его глаза напоминали блюдца. Это продолжалось до тех пор, пока мы не вливались в поток машин, и тогда он начинал тихим, тревожным голосом указывать на приближающиеся автомобили и прочие опасности на дороге. Когда мы перестраивались, он закрывал глаза и каменел. Если нам приходилось останавливаться на красный свет и перед нами стояла другая машина, он закрывал руками свое лицо, а иногда и мамино тело, пытаясь ее защитить. Однажды гигантский грузовик проехал слишком близко от нас. Он закричал: «Господи Иисусе, Хелен, поворачивай лошадей!» – и потом весь остаток дня стыдился этого.

Когда-то у меня была учительница, которая очень боялась летать. Она говорила, что каждый раз, садясь в самолет, она думает, что умрет. Она приготовила папку с изображением черепа и скрещенных костей, в которую положила свое завещание и полис страхования жизни, и всегда оставляла ее на видном месте, чтобы ее семья не «бегала в поисках информации» в случае ее смерти. Мой отец, будучи самым смелым человеком, которого я когда-либо знала, имел схожий настрой. Каждый раз, садясь в машину, папа ожидал, что он – или мы с мамой, что было для него бесконечно хуже, – не переживем поездку. Каждая поездка была почти смертельным опытом.

Несмотря на все это, мама каким-то образом научила его водить. Очень редко, в случае крайней необходимости, он проезжал по тихой улице полторы мили до продуктового магазина или на автозаправку. Нам с ним ездить не разрешилось, потому что он отказывался нести ответственность за наши смерти. Он никогда не разгонялся быстрее тридцати пяти миль в час. Когда папа запасался продуктами и возвращался, то парковал машину на подъездной дорожке, выходил и минут десять лежал на траве, глядя в небо. Иногда я приходила и ложилась рядом с ним. Мы смотрели на небо и на деревья, шелестящие над нами, и радовались, что живы.

Я так сильно скучала по ним обоим. И собиралась найти их во что бы то ни стало. Хоть кто-то, хоть где-то должен был что-то о них знать. Однажды этот кто-то войдет в мой отель, увидит портрет моих родителей на стене, и я замечу отражение этого знания у него на лице. И тогда найду своих родителей.

Включился навигатор, и Дарт Вейдер подсказал мне свернуть на следующем съезде. Десять минут спустя, повернув налево, «на темную сторону», я припарковалась перед большим домом. Здание было скрыто от улицы высокими стройными пальмами и акациями, и я едва могла разглядеть оштукатуренные стены персикового цвета и терракотовую черепичную крышу. К дому по траве вела извилистая каменная дорожка.

Я перешла улицу и остановилась перед ней. По моей коже забегали призрачные жучки. Волоски на руках встали дыбом. Я находилась на краю территории другой гостиницы.

Один шаг вперед – и меня окутала магия. Я собралась с духом и замерла в ожидании. Если хозяин гостиницы не захочет, чтобы я входила, то даст знать. Мой отец имел хорошую репутацию, потому что до того, как стать хозяином гостиницы, он был постояльцем и рискнул своей жизнью, чтобы помочь владельцу другого отеля. Это стоило ему столетий тюремного заключения и одиночества. Но у него были и недоброжелатели. Если мне повезет, мистер Родригес – не один из последних.

Тишина затянулась. На деревьях надо мной щебетали птицы. Прошла минута. Другая. Достаточно долго. Раз никто не пришел, чтобы выдворить меня вон, значит, я здесь желанная гостья.

Ноги несли меня вперед по дорожке. Воздух был свежим и чистым, с легким привкусом влаги. Дорожка повернула, и я увидела источник влажности: неглубокий пруд, изогнутый по естественным линиям, в центре красиво облицованного двора. Оранжево-белые карпы медленно двигались по зеленой воде глубиной в фут. Вокруг пруда в клумбах цвели ярко-красные и желтые канны с крупными листьями, маленькие фиолетовые и алые гроздья вербены, одуванчики, золотые звездочки желтой кустовой маргаритки. Низкорослые пальмы и искусно подстриженный мескит затеняли старые деревянные скамейки с коваными каркасами. За двором изгибался полукругом сам дом – двухэтажное здание с аркадами, тенистыми балконами с изысканными колоннами, арками и деревянными дверями.

Мимо меня проплывали различные магические следы, следы силы, оставленные десятками постояльцев. Этот отель процветал, его посещало множество существ с разными способностями. Гостиница моих родителей тоже была такой: сильной и яркой. Живой. Если эта гостиница была прожектором, то «Гертруда Хант» по сравнению с ней казалась огоньком одинокого фонаря. Ничего страшного, пообещала я себе. Однажды…

Мужчина, присевший на корточки у одной из цветочных клумб, аккуратно разрыхлял почву ручными граблями. На вид ему было под пятьдесят, в темных волосах серебрилась седина, а бронзовая от природы кожа была изборождена глубокими морщинами от времени и непогоды. Короткая, аккуратно подстриженная бородка обрамляла его подбородок. Рядом с ним стояла молодая девушка в скромном синем платье и серебристых туфлях-лодочках, ее темные волосы были уложены в стильную прическу. Она была на пару лет старше меня, но выражение ее лица ни с чем нельзя было спутать. Это было выражение, которое любой ребенок старше двенадцати мог бы распознать и идеально воспроизвести. Оно говорило: «Меня отчитывает родитель. Снова. Ты можешь в это поверить?»

– …Изабелла, если бы я хотел заниматься этим сам, то не просил бы тебя о помощи.

О нет, только не этот терпеливый отеческий тон.

– Вся суть делегирования заключается в том, чтобы задачу за тебя выполнил кто-то другой.

Изабелла вздохнула.

– Да, отец. У тебя посетительница.

– Спасибо, я прекрасно об этом осведомлен.

Мужчина пристально посмотрел на меня своими темными глазами.

– Чем я могу помочь?

Наверное, прийти сюда было ошибкой.

– Мой отец однажды сказал мне, что, если мне понадобится совет, я могу обратиться к одному человеку.

– Его имя?

– Брайан Родригес.

Мужчина терпеливо кивнул.

– Свое имя мне известно. Как зовут вашего отца?

– Джерард Демилль.

Мужчина внимательно на меня посмотрел.