Илhам Илham – Вдохновение. Я свидетельствую! (страница 9)

Под инжиром стоит старый ржавый автомобиль ГАЗ-21 — один голый кузов. Не знаю, кому принадлежит эта развалюха, может, старшему дяде, который работает таксистом.

У нас большой двор. Он разделён на две части. В первой стоит старая каменная баня с печкой и сарай, где отец держит инструменты для ремонта мотоциклов. Рядом две уборные, вероятно, оставшиеся от детского сада или для всех жильцов дома. Во второй половине — сад. Там растут абрикос, айва, фейхоа, мандарины и лимоны. И старое дерево персика. Ствол у него пустой, сгорбленный, как старик, но, что удивительно, иногда он ещё плодоносит. Когда все деревья в цвету аромат стоит на всю округу. Кажется, будто находишься в райском саду. На айве висят качели из верёвок. Дети качаются по очереди. Старшим нравится вставать на качели ногами и раскачиваться так, что при спуске с высоты бабочки порхали в животе.

В углу сада находится курятник с курами и утками. Остальная земля свободная от деревьев, под посадку овощей.

Соседские дети с братьями играют в игру «так-так». Это когда дети прячутся и следят: кто высунется — того «расстреливают» со звуком «так-так». Меня зовут играть, но я уже стар для таких игр.

Вечером — праздничный ужин. Мама накрывает стол. Приготовила двух куриц с лявянги, салатов наделала плов с кишмишем, много зелени, маринованные баклажаны и компот из фейхоа.

Папа сидит за столом и зовёт меня сесть рядом. Как я приехал, стараюсь сидеть на полу со всеми по привычке. Но в этот раз он не позволяет. По случаю праздника открывает бутылки водки, наливает в две стопки, говорит тост, велит выпить. Я не могу — никогда не пью при нём.

— Я разрешаю, — говорит он.

Но я не могу. Невозможно выветрить то, что заложено ими же. Отец выпивает.

— Молодец! — говорит он. — Не пей никогда. От неё толку нет.

А сам выпивает ещё одну. Спрашивает:

— Как день прошёл?

— Все прошло нормально. Не могу нарадоваться что приехал.

После ужина у отца хорошее настроение. Он собирает детей и спрашивает:

— Кто папу любит? Пусть поднимет руку.

Все, кроме Вдохновения, поднимают руки и кричат, перебивая друг друга:

— Я! Я! Я!

И отец каждому даёт деньги — кому двадцать копеек, кому пятнадцать. Эти копейки значат для детей многое: можно купить мороженое, семечки или просто чувствовать себя богатым целый день.

Потом отец спрашивает:

— А кто маму любит?

И тогда только Вдохновение поднимает не одну руку, а две — чтобы больше было рук за маму.

Отец смеётся и говорит:

— Ну раз маму любишь, пусть мама тебе и даёт деньги.

Он не даёт ему ничего. Вдохновение знает, что так и будет. Знал ещё до того, как поднимал руку.

Мои братья и сестра любят маму не меньше. Они обожают её, каждый по-своему. Но в тот момент, когда на кону деньги, они выбирают папу. Я не осуждаю их — они дети, им хочется сладкого, хочется хоть что-то своё. Но Вдохновение не может по-другому.

Он видит в этом несправедливость. Мама делает для нас всё. Она кормит, стирает, штопает одежду, молится за нас, не спит по ночам. А в этой игре она остаётся ни с чем. И он не может сделать вид, что это правильно.

Он поднимает руку за неё каждый раз, зная, что останется без денег. Зная, что братья получат свои копейки, а он — нет. И всё равно поднимает за неё.

Ему пять с половиной лет, и в нём уже живёт это неумение молчать, когда что-то не так. Нежелание продавать любовь к маме за деньги. Отец, думаю, видит это и, может быть, даже гордится. Но денег всё равно не даёт.

— Дай мне тоже денег, — требует он от отца.

Но отец не даёт.

— Иди, пусть мама тебе даст, — отвечает он.

Мама, тоже видя несправедливость, гладит его по голове и при всех просит у отца деньги. Иногда даёт ему свои, из тех, что откладывала по копейкам. Но он знает: это не то. Он поднимает руку не ради денег. Он поднимает руку, потому что не может иначе.

Увидев эту сцену заново, я задумываюсь. В нём тогда было неприятие несправедливости. Тогда вырабатывалась непоколебимость — не изменять своё решение под нажимом обстоятельств и не продавать его за деньги.

С тех пор пройдёт много лет. А он останется всё таким же. Несправедливость всегда будет резать ему глаза, и он всегда будет поднимать руку, даже зная, что останется ни с чем. Наверное, это и есть характер. То, что дано человеку с самого рождения и только ждёт своего часа, чтобы проявиться.

Посмотрев кино, все ложатся спать. Завтра рано вставать — наступает Су Чершенбе. Утром нас, как всегда, будит радио — программа утренней зарядки. Невидимый диктор командует: вытягивайте руки, расставляйте ноги, делайте по команде, «начали». Считает: раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре. Я просыпаюсь. Дети ленятся вставать. Зарядка заканчивается, передают мугам. Мугам — это наша классическая музыка, душа азербайджанской музыки. Его можно слушать бесконечно. Когда я слушаю мугам, он уносит меня в небеса — потому что это музыка, посланная Богом.

Четыре вторника четырех стихий — Воды, Огня, Ветра и Земли.

Я бужу детей. Еле открыв глаза, встают, одеваются, хотят умываться, забывают, что едем на речку, там и умоемся. Родители уже готовы. Мама пеленает младшего брата, и мы, сонные, садимся в отцовский мотороллер с закрытым кузовом. Внутри мама стелет палас и кладет несколько подушек, чтобы было удобно. Папа трогается. Кузов закрыт, мы не знаем, в какую сторону реки он нас везёт. Река длинная. Приезжаем к железному мосту. Выходим. Народу много. Кто-то уже уезжает с речки. Из кузова выходят все восемь человек. Дети бегут к воде, папа окриком их останавливает — боится, что кто-то упадёт. Подходим к реке, она уже прозрачна, чем несколько дней назад. Отец нагибается, зачерпывает воду ладонями и умывается. Мама повторяет, я за ней. Дети постарше сами черпают воду, младших мама умывает. Дети брызгаются водой. Все поздравляют друг друга, даже незнакомые люди. Немного постояв, мама набирает воду в кувшин. Загружаемся в мотороллер и едем домой.

Дома мама из кувшина набирает воду в ладонь и брызгает на стены, на потолок — как будто освящает дом. Я смотрю, с какой заботой она это делает. Обойдя все комнаты, мама ставит кувшин на стол.

Дети рады, что побывали на речке. Играют. Вдохновение зовёт меня и с таинственным видом говорит:

— Посмотри, что у меня есть.

Показывает обложки спичечных коробков и фантики.

— Молодец, всех обыгрываешь?

— Да, мне везёт. Хочу собрать тысячу фантиков. Говорят, если отправить их на завод, подарят велосипед.

— Я тоже собирал в детстве. Собирай.

— Хочешь, поиграем?

— У меня нет фантиков.

— Я тебе дам.

Он выделяет мне немного. Мы играем. После игры я возвращаю все фантики ему, и он аккуратно складывает их, прячет так, что никто не догадается и не возьмёт.

Так идут дни. Не замечаем, как наступает Од Чершенбе — вторник огня. Мы разводим во дворе костёр и прыгаем через него. Мама не прыгает — она перешагивает медленно, осторожно, и в этот момент шепчет молитву. Огонь должен забрать всё плохое, что накопилось за год. До Новруза остаётся две недели.

— Надо побелить стены и сделать генеральную уборку, — говорит мама. — На следующей неделе будем готовить выпечку к праздничному столу, так что уборку надо начать на этой. И дети помогают. Обычно она пишет на бумажках, чем надо заниматься, и бросает. Кто что вытянет, тот тем и занимается, кроме младших.

Отец занят своими делами. Ездит на работу, в их уборку не вмешивается. Чистота и уют в доме — мамина обязанность.

В этот раз мама бумажки не бросает. Все работают как могут. Даже младшие братья пытаются помочь. Вдохновение тоже старается. Мама моет окна, выбивает ковры и паласы, белить стены и потолок.

Дети помогают — целая армия помощников, шестеро. Мама говорит:

— Надо успеть, чтобы дом встретил весну обновлённым и новым.

Целую неделю мама неустанно работает. Дети уже устали, хотят играть, убегают во двор. Через неделю дом готов. Успели. Остались мелочи, штрихи.

Наступает Йел Чершенбе — вторник ветра. В этот день ветер приносит тепло, будит деревья, шумит в ветках. Чувствуется, что весна уже рядом.

Всю неделю мама готовит выпечку. Ей помогают несколько женщин-родственниц: пекут пахлаву, шекербура, гогал и другие вкусности. В доме стоит невообразимый аромат, который словами не передать. Запах корицы смешивается с запахом свежей выпечки. Выпечку сверху смазывают яичным желтком, сливочным маслом, посыпают маком и кунжутом. На шекербура специальными щипцами делают узоры из прямых и ломаных линий.

Наступает последний вторник перед праздником Новруз — Торпаг Чершенбе, вторник земли. Самый главный.

Мы прыгаем через костёр. Нам весело, смеёмся, иногда боясь, что огонь лизнёт детям ноги.

Мама достаёт траву, которую мы называем узерлик. В России ее знают как гармалу обыкновенную или могильник. Она хранила её завернутой в газету. Кладёт в небольшую плоскую металлическую ёмкость с углями, и трава начинает дымить густым, горьковатым, но приятным дымом. Ставит эту дымящуюся посуду у порога, и мы один за другим перешагиваем через дым, входя в дом. Этот дым очищает от сглаза и защищает от болезней. Затем она берёт новую порцию узерлик и, поджигая, водит дымом над нашими головами, приговаривая:

«Узерлик, ты дыхание,

Всем недугам исцеление.

Кто моё дитя сглазит —

Пусть останется без глаз.»

Дети не понимают значение этих слов. Просто стоят, зажмурившись от дыма, и ждут, когда мама закончит. Она защищает нас. Своими руками, своей верой, своим шепотом.