Илhам Илham – Вдохновение. Я свидетельствую! (страница 8)

Если мы пронесём его по этим семи домам, он встанет на ноги. Сбросит оковы, что веками душат его. Воссоединится со своим северным братом. И перестанет лить слёзы по нему.

— А почему он не ходит? — наивно спрашивает мальчик.

Вдохновение отрывает меня от этих мыслей. Мысли вмиг останавливают свой полёт. Мне кажется, он догадался, о чём я мечтал. Приходя в себя, понимаю: он спрашивает про младшего брата.

— Не обязательно сегодня, но скоро пойдёт. — Отвечаю я.

Он остаётся доволен моим ответом. И я остаюсь доволен. Скоро и Гюней Азербайджан пойдёт.

К вечеру отец, как обещал, готовит шашлык. Дети помогают ему принося то одно, то другое. Отец смотрит и гордится: растут его солдаты, его помощники, его будущая опора.

Зовут и соседей, по которым проносили младшего брата. Все приходят. Соседи всегда поддерживают друг друга — и в радости, и в горести. У нас говорят: ближний сосед лучше, чем дальний родственник.

На столе два вида шашлыка — из баранины и осетрины. Осетрину продают на каждом углу, она в два раза дешевле мяса. На всех свадьбах её подают. И чёрная икра дешёвая. Для Вдохновения это любимое лакомство. Баранину он не ест — ест шашлык из осетрины и бутерброды с икрой.

Мальчик не знает, что через год для него начнутся трудности интерната, а ещё через год наступят тяжёлые времена. А пока все счастливы, и я вместе с ними

Конец февраля на удивление тёплый. Солнце растопило снег, как огонь топит воск. От снега не осталось и следа.

Просыпаемся рано. Мама готовит завтрак. Мы садимся во дворе и пьём чай из армуды. Вдохновение с соседским мальчиком идут играть: сидя на калитке, выбирают цифру от одного до девяти и ищут её на номерах проезжающих машин. У кого больше — тот выигрывает. Я осматриваюсь.

Ничего не изменилось. Ворота наши деревянные, чуть выше двух метров, крашеные в зелёный цвет. Калитка на высоте сорока сантиметров от низа. Каждый, кто заходит во двор, наклоняется, чтобы не удариться головой. Дети играют, спорят громко, но, когда видят взрослых, встают и говорят: «Салам» — показывая свою воспитанность. Взрослые в ответ: «Алейкума салам». И с улыбкой продолжают свой путь.

На улице напротив ворот растёт большое тутовое дерево. Тут большой и сладкий, когда плодоносит, осыпается, оставляя на земле пятна. Справа вдоль забора — каштаны, несъедобные, конские. Дальше — слива. Осенью Вугар с соседским мальчиком лазают на неё, срывают незрелые сливы, бросают детям. Они кислые, вяжут рот. Сосед их гоняет — дерево растёт прямо на улице, напротив его окон.

Наш дом одноэтажный, с верандой, на высоте полуметра от земли. Так строят из-за сырости. Подпол открыт, чтобы влажный климат не разрушил деревянный настил.

На веранду ведёт деревянная лестница в несколько ступеней. Там стоит большая круглая железная печь на керосине. Керосин привозят на соседнюю улицу в цистерне, продают прямо с неё. Все соседи знают время привоза. Высоко на стене закреплён бак для керосина. Когда его заполняют, весь дом пахнет керосином. Посреди веранды — раздвижной обеденный стол, накрытый дешёвой скатертью. В углу высокой на тумбочке стоит старый ламповый телевизор «Старт-3», который вечно ломается. Сейчас его ремонтирует друг отца. Как всегда: отремонтирует, всё показывает, а как только мастер уходит и телевизор перестаёт показывать.

Веранда затянута белой материей, снаружи обтянута плёнкой, чтобы дождь не мочил. На стене между двумя окнами висит радиоприёмник. Сейчас там играет музыка — ашуг поёт гошма, импровизированные стихи, и играет на сазе. Музыка саза особенная, какая-то родная, будто он играет на струнах твоего сердца. Когда я слышу саз, он уносит меня в горы, на пастбища, к родникам с их прохладой и журчанием. Эта музыка для меня как колыбельная, связанная неразрывно с родиной, с мамой, с нашим садом, с горами за городом и Хазаром, дыхание которого чувствуется в морском привкусе воздуха. Если меня попросят: опиши родину — я скажу: послушай саз. В нём вся родина.

С веранды захожу в зал — гостевую. Здесь живёт бабушка, папина мама, когда приезжает. Сейчас её нет. По обычаю, матери остаются с младшим сыном, но наша бабушка любит ездить по дядям, их у нас много, месяцами у них живёт. Высокая, голубоглазая, на руке всегда бохча — узелок. Когда возвращается, угощает нас конфетами. Скоро придёт — конфеток всем достанется.

Напротив, посредине стены — небольшой камин (бухары) с дымоходом на крышу. Родители им не пользуются. Чуть ниже потолка — углубления в стене, как полки (тахча), куда ставили красивую домашнюю утварь. Есть и большое углубление высотой два метра — туда складывают лишние матрасы и подушки.

В правом углу — панцирная кровать, на ней лежат матрацы и одеяла. Сверху заправлено красивым пледом, а на нём мама треугольником выкладывает большие подушки. Дети прыгают на этой кровати, пытаются достать до потолка. Всё перемешано — не поймёшь, где матрасы, где одеяла. Увидев меня, тут же прекращают, всё раскладывают, как мама застилала. Я помогаю.

Между окнами, выходящими во двор, висит портрет молодого парня под вуалью. Мой двоюродный брат. Погиб нелепо, молодым, неженатым. Так выражаем скорбь.

Напротив двери, в углу, стоит сервант с новой посудой, с рыбками от маленькой до большой. Им никто не пользуется.

Слева межкомнатная дверь ведёт в маленькую комнату — «старую». Там тоже есть бухары для обогрева и такие же углубления в стене. Одна полка — для маминых тетрадей, там она хранит Коран. Когда Коран заносят или выносят, все должны встать — в знак уважения. Слева дверь на веранду.

Пол выстлан досками. Между досками, где они усохли, зияют дыры, видна глина. Уронишь мелочь — всё, не достать. Навечно там будут лежать. Иногда дети кормят мышей через эти щели. Мама ругается, а им радость. Она ставит на них капканы и заделывает дыры пластилином.

Мама зовёт всех на завтрак. Сидим вокруг скатерти (суфре) молча, кушаем. Смотрю с грустью на дом. Этот дом, где я родился, выглядит таким же — та же побелка, тот же цвет, тот же уют и запах. Дом, который был родным, построил чужой нам человек ещё до революции.

— Мама, расскажи про наш дом. Ты же говорила, в этом доме жил Садык-хан.

— Да, балам, — подтверждает мама. — Он построил его в 1914 году. После революции в доме располагался детский сад. Потом его передали горкоммунхозу, и он стал коммунальным. Как видишь, в нём три комнаты и длинная веранда. Нам его дало государство. Бабушке дали одну комнату с верандой — это было ещё до моего замужества. А когда вы родились, нам дали вторую, старую комнату, с частью веранды перед ней. А дальше, ты знаешь, живут соседи. Ты помнишь, когда мы читаем Коран за усопших, мы и за Садык-хана читаем. Я хочу, чтобы всё в жизни было, по совести. Вы тоже так делайте после нас, читайте молитву за упокоение. Пусть Аллах дарует ему свою милость. Мы живём в его доме, и нам остаётся молитвами благодарить его за кров, за тепло, за достаток, который мы обрели в этом доме.

Она даёт нам наказ на будущее — когда их не станет, мы должны поступать так же. Это не её выдумка, это испокон веков до нас дошло. Быть благодарным всегда. Мы так и поступаем.

Все завтракаем, дети идут гулять. Снег весь растаял. Сегодня 23 февраля — праздник, День Советской Армии и Военно-Морского Флота. Все поздравляют друг друга. Мама убирает со стола, моет посуду. Позже пойдёт чистить кур к праздничному столу. К вечеру будет плов. А завтра праздник Су Чершенбе.

Помыв посуду, зовёт меня во двор. Вдохновение не отстаёт. Дети, увидев, как он за мной плетётся, бегут следом, как паровозик. Мама показывает мне прошлогодний кувшинчик.

— Оставила, знала, приедешь. Хочу с тобой разбить.

Я тронут. В детстве мы всегда видели это и не понимали, зачем мама разбивает исправный кувшин. Спрашиваю об этом.

— Знаешь, — отвечает она, — за год кувшин впитывает дух дома и когда наступает Новруз — время обновления, нельзя тащить старое в новую жизнь, поэтому мы его разбиваем.

С этими словами она разбивает старый кувшин, что-то говоря про себя.

— Что ты говорила, когда разбивала? — спрашиваю я.

— Прошу Аллаха, чтобы всё плохое, нужда, горе уходили, а вместе с ними приходили достаток, радость и счастье.

Она достаёт новый кувшинчик, купленный на базаре, чтобы мы завтра набрали в него воду из реки. Кувшин глиняный, красного цвета, расписанный золотисто-жёлтым орнаментом — бута.

— Это древний знак огня, — говорит она. — Когда-то предки смотрели на горящий огонь и видели в нём этот рисунок. И переносили его на всё, что хотели защитить. Для них это был не просто расписанный кувшинчик — это был оберег.

Сижу во дворе, мама недалеко чистит кур. Иногда перекидываемся словами. Я рассматриваю огромное дерево инжира, которое накрывает своей кроной полдома. Говорят, под инжиром нельзя спать — будто на нём живут джинны и сводят людей с ума. Взрослые любят нагонять жуть, но, наверное, правильно делают. Случаи бывали: люди теряли сознание, и всё на джиннов списывали. Теперь-то я знаю: листья инжира, в отличие от других деревьев, выделяют углекислый газ, оттого люди могли терять сознание. Плоды этого инжира сладкие и вкусные. Мама часто варит из них варенье. Как раз сегодня на завтрак мама подавала это варенье. Я намазываю масло и варенье на хлеб и с огромным удовольствием ем, запивая ароматным чаем.