Илhам Илham – Вдохновение. Я свидетельствую! (страница 6)

— Знаю. Знаю.

Петляя, идем по центральной части города, который в народе называют «Гала». В переводе с азербайджанского это слово означает «крепость». Самой крепости нет уже сто пятьдесят лет, но в народной памяти это место так и осталось крепостью.

Доходим до ханского дворца. Дворец построен из красного кирпича и белого камня. Витражи из разноцветных стёкол, фасад в стиле барокко.

— Знаешь, кто построил этот дворец?

— Какой-то хан, если это ханский дворец.

— Ответ логически правильный и по-детски наивный.

Его построил в 1913 году представитель ханской династии Мирахмедхан Талышынский для своей жены Тугру ханым, которую называли красавицей Кавказа. Французский архитектор, венецианские зеркала, электричество — всё это было для неё. Хан умер где-то в Европе. А потом какие-то плохие люди пришли и выгнали её из собственного дома, и она работала прислугой в Баку. Зеркала разворовали. Во дворце располагался горсовет. А теперь там музей. В этих стенах до сих пор спрятаны боль и любовь этой семьи. Только ты никому не говори про мой рассказ. Хорошо? Я это говорю, чтобы ты помнил.

— Хорошо, не расскажу. Мама тоже нам рассказывает, что наш дом когда-то принадлежал Садык хану. Мама за него молится, что мы живём в его доме. А у нас нет своего дома?

— Наш дом там, где ты живёшь. Нам квартиры и дома даёт государство. Где даёт, там и живём. Может, в будущем будет по-другому, а сейчас так. Так и надо жить.

— Я когда вырасту, построю себе такой же дом, как этот дворец. Мне он нравится.

— А почему бы нет, — отвечаю я. — Сейчас не только государство даёт дом, можно и самому построить, если заработаешь много денег.

Идём дальше в сторону тюрьмы. У мальчика рот не закрывается — хочет выговориться.

— Мама говорит, я стану директором. Когда стану, тогда и построю.

— Обязательно станешь, — говорю я задумчиво.

— А где дети, внуки хана? Где внуки Садык-хана?

— Говорят, у Мир Ахмед-хана не было детей. Он похоронен на нашем кладбище. Когда туда пойдём, я покажу тебе его могилу. А где потомки Садык-хана, я не знаю. Может, если поискать, то можно будет найти.

Я замолкаю. Зачем ребёнку сказал «если поискать, можно найти» — он от меня не отстанет. Может, детей не было у него, а может, в тридцатые годы расстреляли.

— Вот и та башня — тюрьма из красного кирпича. Говорят, там сидел сам Сталин, когда ещё был молодым революционером и грабил поезда для революции. Он сбежал через подземный ход, который вёл к маяку.

— Проход отсюда тянется до маяка?

— Да. Говорят, внутри сохранились выемки через каждые два метра для свечей, для освещения прохода.

Я задумываюсь. Это всё, что осталось от крепости, некогда возвышающейся на берегу Ленкоранчая (река Ленкорань). Маяк, тюрьма и кусок стены. Я даю слово когда-то рассказать мальчику о тех баталиях, которые здесь происходили, чтобы он помнил.

«Если бы кто-то восстановил эту крепость, хотя бы в меньшем размере, то город ожил бы, выглядел бы покрасивее», — думаю я.

— А кто такой Сталин?

— Пойдёшь в школу — расскажут.

Мальчик не унимается, задаёт всё новые и новые вопросы. Я знаю: он вырастет и будет задавать много вопросов, чтобы знать многое.

Обходим башню и идём в сторону базара. Слева — железный мост через Ленкоранчай, его построили пленные немцы. Вода на реке мутная. То тут, то там рыбаки ловят рыбу. За рекой деревня — Сутемурдов. Видна школа и стадион, куда мы ходили смотреть футбол.

— На футбол ходишь?

— Папа ходит, но меня не берёт, говорит ещё маленький. Немного подрастёшь, возьму.

— А как отец? Работает? Ладишь с ним?

— Все нормально. Он меня любит. Работает, трудится, иногда калымит, когда у кого-то мотоцикл сломается. Иногда с друзьями сидит, и мама им готовит. Меня отправляет за водкой. Говорит: «Быстро. Одна нога здесь, другая там». Плюнет на землю и скажет: «Даю пять минут, если опоздаешь и этот плевок высохнет — станешь лысым». Что делать? Бегу. Не хочу стать лысым. Так он ещё десять копеек даст. Молодец, говорит.

Мальчик тянет меня домой и говорит:

— Пойдём домой быстрее, мама тебя ждет. Братья проснулись, наверное.

Предлагаю идти через базар и не замечаем, как доходим до него. В такой ранний час здесь всегда много народу. Этот базар огромный, потому его назвали — Боюк базар — Большой базар. Он отдельный мир.

По правую руку продавцы, которые торгуют зеленью и овощами. Прилавки заполнены ароматной кинзой, горьковатой петрушкой, злым луком. Сбоку расположился рейхан — пучки которого обижаются на торговца, что собрал их так тонко, но он гордится своим красно-багровым цветом. Торговец часто поливает их водой, чтобы не теряли свежесть, не засохли на солнце. Свежие помидоры и огурцы горкой сложенные зовут покупателей яркими цветами.

По левую руку прилавки с фруктами, гордящиеся ароматами и свежестью. В это время года фрукты только привозные. За поворотом крытый рынок — гордость Боюк базара. Внутри одновременно хаос и порядок. Для местных — порядок, для приезжих — хаос. Там пахнет специями, рыбой, жареным мясом, сладостями — всем, что душе угодно. Торгуют дичью, осетриной, кутумом — всё свежее, всё только что выловленное. Куры и индюки гогочут, пугая всё вокруг. Молоко парное, сыр брынза в бочке с рассолом, масло сливочное домашнее — кругляшами, как золотые самородки, только больших размеров. Женщины в деревнях сбивают их в больших глиняных кувшинах с заострённым дном. Так легче сепарировать. Мясо свежее, туши висят, ждут покупателя. К обеду их всех продадут.

Проходим мимо прилавков с соленостями. Слюнки текут от запаха виноградного уксуса — на нём здесь всё маринуют. Острые баклажаны, перцы, фаршированные зеленью и жгучим перцем, чеснок, настоянный в виноградном уксусе. Терн в собственном соку с болотной мятой, круглые кислые груши, компот из кизиля и фейхоа. Торговцы кричат, зазывают, хватают за руки — стоит галдёж. Женщины в платках перебирают рис, проверяют, нет ли шелухи и камешков. Здесь продают всё: от одежды до иранских ковров, от простой бижутерии до бриллиантов в золоте.

Народ ходит на базар каждый день. Зачем покупать на неделю, если здесь всё свежее? Ходить на базар, это обряд. Все берут свои авоськи и камышовые сумки и делают покупки.

Предлагаю зайти в чайхану.

— Родители нас ждут, — тянет меня мальчишка. — Дома попьёшь. Папа самовар поставил.

— Знаю. Но давай по стаканчику выпьем. Не будем торопиться. Пусть все проснутся. Я переживаю: мама заплачет, увидев меня, и я не удержусь. А при братьях не будем сильно плакать.

Заходим в чайхану. Здесь подают лучший чай — ленкоранский. Чайхана — визитная карточка Ленкорани. У нас говорят: лучше чая только чай. Внутри только мужчины — женщинам сюда нельзя, это территория мужчин. Они пьют чай, обсуждают цены, спорят и мирятся.

Садимся за стол, чайханщик тут же приносит в армудах два чая. К чаю подает только лимон и кусковой сахар. Здесь так принято. Так ленкоранцы в чайхане проводят свободное время. Пьём чай из маленьких стаканчиков с талией и созерцаем этот красивый момент жизни Ленкорани. Тут тепло, шумно и пахнет особенно. Чай крепкий, чёрный, ароматный. Чайханщик предлагает завтрак: яичница, жареная на сливочном масле, посыпанная сумахом; можно с помидорами, перцем. Есть брынза из бочки, сливочное масло, варенье и горячие лепёшки из тандыра. Мы отказываемся.

Быстро пьём чай, отдыхаем и расплачиваемся, благодарим чайханщика за вкусный чай. Он понимает, что я приехал издалека, приглашает завтра в гости — обещает вкусный завтрак. Мы благодарим и обещаем зайти.

Рядом с чайханой находятся парикмахерская и баня. На базаре стоят две старые бани с восточными куполами, построенные ещё до революции.

— Давай помоемся и чистыми пойдём домой, — предлагаю я.

— Я не брал сменную одежду, — отвечает мальчик. Если мы будем везде заглядывать, то к обеду дойдём до дома.

— Наша баня во дворе очень старая, низкая и неудобная. Лучше помыться и прийти чистыми.

Он соглашается.

Заходим внутрь. Круглый большой зал придаёт бане какой-то культовый вид. Таких сейчас не строят. Поднимаемся на возвышенность, где на полу лежат ковры, стоят шкафы для одежды, скамейки, столы для чая. В одном углу (если можно назвать углом в круглом помещении) — чайханщик с самоваром. Банщик даёт нам гетфе — парчовую ткань, обернуться до пояса. Раздеваемся. Вдохновение показывает мне заштопанное место на брюках:

— Вчера порвал.

— Надо отцу сказать, чтобы он тебе новые брюки купил.

— Я уже говорил. Он сказал: «к школе куплю». А мама говорит: мне только на следующий год в школу.

Обёртываемся и идём в парилку. Пар мокрый, доходит до плеч. Я теряю мальчика из виду, нахожу, беру его на руки и ставлю на возвышенность.

— Почему бани раньше делали с куполами? Мама иногда водит нас в новую баню, где Гусейн дики. Там потолки прямые.

— Купол нужен, чтобы пар, поднявшись вверх, превратившись в воду не капал на голову, а стекал по стенам.

— Гениально придумано, — говорит мальчик.

— Откуда ты знаешь это слово? — спрашиваю я.

— Папа говорит, когда ремонтирует мотороллер и откручивает что-то трудное. Открутит и говорит — гениально.

Я доволен его ответом.

— А ты помогаешь отцу?

— Да. Подаю ключи, когда он просит.

— Молодец. Дети должны помогать родителям.

Немного попарившись, зовём банщика, чтобы он тёр нас скрабом из ткани — чан кисе, пошитым как перчатка. Он зовёт помощника, укладывает нас на специальное место, и они принимаются тереть. Помывшись под душем, чувствуем себя лучше. Банщик приносит сухое гетфе, мы обтираемся и садимся пить чай. Чайханщик наливает чай в армуды. Попивая приятный и ароматный чай, разговариваем. Я отвечаю на несколько вопросов мальчика о моей жизни. Рассказываю, что живу в столице Сибири, в Новосибирске, с женой Ленор, и у меня двое детей: Рамиль и Эмилия. Он расспрашивает про Сибирь, про снега: слишком ли холодно? Я отвечаю честно.