Илhам Илham – Вдохновение. Я свидетельствую! (страница 5)

Я всегда об этом думаю, когда еду по дороге Баку — Ленкорань. Всегда думаю: как стотысячные армии со своими конями, обозами, пушками и пленными умещались между гор и Хазаром? Они все шли и шли, из века в век.

И я пойду — то на север, то обратно на юг. Вспоминаю, как я хотел пойти по этой дороге. Я тогда говорил: «Я пойду как воин света, доверяя людям и уважая их, бережно наступая на родную землю».

Ленкорань находится на перекрёстке миров. Будучи школьником, я этого не понимал. Думал: живу на краю государства, на её южных рубежах. За пределами — враждебно настроенные государства, готовы нас поработить. Нам так говорили. И мы так жили.

Но это не край на карте, не край, где заканчивается что-то знакомое и начинается незнакомое. Это величественная дорога шириною в Ленкоранскую низменность. Дорога, которая проходит через сердце Талыша — с севера на юг и с юга на север, смотря откуда путник держит путь. На юг идет дорога в Иран, в те края, где за горизонтом уже другая земля, но родная и неповторимая речь. Люди слагали песни про ту сторону реки Аракса (Араз), писали стихи про разлуку, теряли друзей и обрывались нити родных. На север — в сердце Азербайджана, в Баку, далее к его воротам — Дербенту, измученному нашествиями. Эти ворота не раз спасали от захватчиков с севера. От Дербента дорога поднимается на север, в глубь империи, где просторы, растянувшиеся на тысячи километров, где степи сменяются полями, леса — тайгой, бесчисленные озёра и реки, и где в северной его части всегда лежит снег, белым покрывалом укрывая всё вокруг.

Это создавало ощущение свободы, манящей человека. Но дорога одна.

И я, когда ещё маленький, не знающий истории, и позже, понимающий, что по этой земле прошло слишком много народу, слишком много копыт коней её топтали, слишком много крови ушло в этот песок, чтобы она могла быть просто землёй. Веками раздирали эту землю захватчики, терзали грудь земли, поливали кровью наших предков. Как в те жестокие годы выжили мои предки, как остались живы, что я сейчас живой.

Они боролись за свою свободу, за свободу своих детей. Боролись как могли.

И через много лет по этой же дороге будет ходить маленький мальчик из интерната, сколачивать ящики для помидоров, чтобы помочь матери прокормить шестерых детей.

Поезд уже подъезжает к городу.

Сердце колотит в груди, как будто хочет выпрыгнуть. Я очень волнуюсь. Ещё никто в жизни не встречался со своим детством. Я помню его по фотографиям. Думаю, если увижу — заплачу. Но надо держаться.

Ленкорань. Встреча. Февраль 1976.

Поезд останавливается. Машинист гудком будит спящий город. Встречающих много, несмотря на ранний час. Выходя, я благодарю проводника и прощаюсь. Он слегка улыбается и желает удачи, будто догадывается о цели моего приезда.

— Взаимно, — отвечаю я.

Пассажиры выходят, все куда-то спешат. Встречающих много. Ещё с вагона вижу отца, который держит Вдохновение за руку. Увидев их, я, слезясь, выхожу и обнимаю отца. Долго так стоим. Не хотим разомкнуть объятия. Вдыхаю его запах — запах родного отца, смешанный с запахами бензина и мазута от мотоциклов. Когда размыкаем объятия, вижу его зелёные, радостные и в то же время влажные глаза. Он тронут нашей встречей, хоть и держится, но я знаю — он переживает. Ему тридцать шесть лет. Он брюнет, я уже седой. Отец не обращает внимания на цвет моих волос, говорит:

— Добро пожаловать, сынок. Почему так долго не ехал?

— Здравствуй отец. Дела не дают вырваться. Постоянно в разъездах.

Оборачиваюсь к мальчику. Он стоит растерянный и смущённый. Обнимаю его с той теплотой, с какой отец обнимает сына. Мне пятьдесят пять с половиной, ему — пять с половиной. Нас разделяет полвека.

Мальчик — высоковатый для своих лет, тёмненький, с большими карими глазами, с красивым лицом — почтительно здоровается. Одет в старые, но чистые брюки синего цвета, в старую рубашку в клетку, поверх которой надет пиджак, который немного великоват. На ногах калоши. Младшие носят за старшими.

Такое ощущение, что, расставаясь с этим худым, но красивым образом, я действительно расстался со своим вдохновением. И когда мы обнимаемся, оно возвращается, входит в меня, как луч света, помогая разжечь тот огонь, что тлеет.

«В пятьдесят пять лет опять вдохновляться? — думаю я. — Это уже перебор».

Но что-то внутри разыгрывается, трепещет. Что-то подсказывает: вот он, случай. Вдохновляйся, ищи, твори.

— Давно мы расстались с тобой, — с грустью произношу я.

— Я не помню то время, когда ты уехал, — отвечает он.

— Да, это было давно, и не сосчитать сейчас.

Отец предлагает ехать быстрее домой: барана надо резать, и мама ждёт.

— Папа, ты езжай домой, а мы с Вдохновением пешком дойдём, пройдёмся по городу.

Отец с неохотой соглашается. Садится в такси и уезжает.

— Только быстрее приходите, а то мама ждёт не дождётся.

— Ты сам как? — спрашиваю я у мальчика.

— Ничего. Потихоньку учу буквы, считаю до десяти — мама учит. Деньги тоже умею считать. Есть десять копеек, пятнадцать, бир аббаси (двадцать копеек), пятьдесят копеек и рубль. Только вот когда мама отправляет за хлебом и мне дают сдачу, я не умею её считать. Маме отдаю деньги, она проверяет, правильно ли получил.

Стоит тёплая погода, не характерная для этого времени года, несмотря на еле видимые остатки снега. Взяв мальчика за руку, мы идём. Дует Гилавар. Наслаждаясь тёплым, почти незаметным прикосновением ветра, мы проходим мимо здания вокзала, где одиноко и сердито стоит касса без очереди. Я хочу разглядеть каждую мелочь, которую упускал когда-то из виду из-за суетности жизни. Обратную сторону вокзала украшают колонны в восточном стиле, на вершинах которых написано «Ленкорань». Справа и слева возвышаются два больших дерева кедра, остриём поднявшихся ввысь, как два минарета.

— А почему братья не приехали встречать? Где они?

— Они спят. Папа только меня взял. Для них ты будешь сюрпризом.

Выходим в город. Впереди справа красуется маяк — гордость города, уже сто пятьдесят лет показывает дорогу кораблям.

— Ты знаешь, что есть подземный ход от маяка к тюрьме? — спрашиваю я.

— Слышал, что где-то в городе есть туннель, но не знал, что он соединяет тюрьму и маяк. А для чего он?

— Раньше здесь стояла большая крепость. Маяк и тюрьма были внутри этой крепости. Если пойти в сторону танкового полка, что стоит на берегу моря, можно обнаружить часть стены этой крепости. Как-нибудь сходим.

— Интересно посмотреть. А для чего эта крепость нужна была? Здесь же нет врагов. Граница закрыта. Иногда телевизор ловит Ардебил. Там говорят так же, как и мы.

— Когда-то эта крепость защищала наших предков. Потом её снесли захватчики. Об этом потом расскажу.

— Сейчас рассказывай, ты всё равно, вижу, домой не торопишься.

— Долго рассказывать. Потом как-нибудь, — уклончиво отвечаю я.

Подходим к памятнику Ази Асланову. Он гордо стоит на танке, глядя на Талышские горы, и горы смотрят на него. Один — бронзовый, другие — каменные исполины, укрытые снегами. Военачальник смотрит на эти заснеженные вершины как на свою танковую армию, выстроившуюся в колонну, готовую выступить к маршу, когда родина позовёт. Мы встаём перед памятником этому бессмертному человеку. Я наклоняю голову перед его памятью. Мальчик повторяет за мной — учится отдавать дань предкам.

— Знаешь, кто такой Ази Асланов? — спрашиваю я.

— Слышал, он воевал с фашистами.

— Да, воевал. Он был гвардии генерал-майором бронетанковых войск. В память о нём на Мамаевом кургане установлена гранитная мемориальная плита. Не дожил несколько месяцев до победы. Ему всего было тридцать пять лет, когда он стал шехидом.

— Мама рассказывает нам иногда про шехидов, которые сражались за справедливость.

— Ази Асланов тоже сражался за справедливость — за правое дело. За свободу не только нашего народа, но и других народов, которые живут в нашей стране. Он погиб в Латвии. Знаешь, где это находится?

— Нет, не знаю. Я ещё маленький, чтобы такие вещи знать.

Я задумываюсь. Я знаю, что судьба закинет этого мальчика когда-то на ту землю. После учёбы и развала империи я уже никогда не поеду туда. Не потому, что не хотел, а потому что всё откладывал, думал: успею, ещё есть время. Но я тогда, ещё юношей, не знал, что нам не подвластно время, что не мы управляем временем. Что время проходит как моргание ресниц — в одно мгновение.

— Ничего, вырастешь, будешь всё понимать, — мягко добавляю я.

И мы идём дальше. Немного пройдя, поворачиваем налево и идём в сторону ханского дворца. Я всегда любил ходить к этому дворцу любоваться его красотой и архитектурой.

— А что такое Мамаев курган?

— Пойдёшь в школу, там всё расскажут учителя. Если коротко, то это место ожесточённых боев Сталинградской битвы, ставшее символом стойкости и победы советского народа.

— А мама как? — спрашиваю я.

— Всё хорошо с ней. Ты же знаешь, она сильно скучает по тебе. Ты нечасто звонишь и пишешь, и она тоскует. Всегда с грустью смотрит на дорогу. Она всегда тебя ждёт, даже если ты только сегодня уедешь, она тут же будет скучать и ждать.

— А ты для чего? Ты-то можешь отвлекать её от этих мыслей? — спрашиваю я ласково.

— Ты же знаешь её. Я пытаюсь. Не сильно у меня получается. Наверное, я маленький, поэтому. У нас старшие не слушаются младших.