Илhам Илham – Вдохновение. Я свидетельствую! (страница 4)

Иду на посадку. Сижу в кресле, волнуюсь и думаю о встрече. Огромное желание увидеться с родными. Отца последний раз видел в 2002-м, маму в 2016-м, а старшего брата Вугара в 2017-м. Много воды утекло с того времени. Для вселенной это ничто, но по нашим меркам, многовато.

Основная моя цель увидеться с Вдохновением. Еду к нему не для того, чтобы изменить его судьбу, ее уже не изменишь. Еду, чтобы он искал истину. Чтобы понял, в чем смысл нашего существования. Еду, чтобы рассуждениями и выводами самому найти смысл жизни, который потерял. И ещё хочу, чтобы он мне пообещал: всё, что найдём, будем нести людям. Пусть он расскажет тем, кто рядом с ним идёт по жизни: истину не нужно прятать в себе, лучше раздать другим, как ветер Гилавар (южный ветер в Азербайджане) — добротой и теплом. И я расскажу своим детям и всем тем, кто рядом. Побывав заново в детстве, хочу прожить те дни, почувствовать все радости, тяготы и лишения. Чтобы читатели знали, как мы жили, как трудились и как росли. Хочу показать людям быт, отношения в семье и между людьми, а также обычаи азербайджанцев и талышей.

Думаю, будет удивительная история: встретятся два поколения — я как взрослый и я как мальчик. Два поколения одной души затронут внутренний мир людей. Возможно, не всех, а тех немногих, кто будет читать эти строки.

Я прилетел в Баку. Сейчас еду на поезде в Ленкорань. Он отправился в час ночи и прибывает в шесть часов утра. Попросил проводника разбудить меня в пять утра.

Не могу заснуть. За окном плывут огни пригорода, показалась станция Баладжары. Вспоминаю отца. Ведь двадцать четыре года прошло, как я его видел последний раз.

Его зовут Манаф. На арабском это значит — высокий, возвышенный. Он сын талышского народа. Зеленоглазый, высокий и красивый. Любит немного выпивать. Для нас он глава семьи, мы его уважаем и отчасти боимся — той особой уважительной боязнью, какая бывает в больших семьях, где отец не столько наказывает, сколько держит под взором своим. Он днями трудится, чтобы прокормить всю семью. Работает завхозом в больнице, и все друзья его зовут «доктором», хотя он не лечит, а заведует хозяйством. Кроме основной работы, в свободное время подрабатывает, ремонтируя мотороллеры. В принципе он много зарабатывает, но у него всегда много гостей, друзей и знакомых, на которых приходится тратить часть денег. Бывает одни уходят и другие тут как тут. Может, поэтому нашей семье постоянно не хватает денег. Хотя многие так живут.

Мы все, его дети, остаёмся для него и детьми, и солдатами одновременно. Когда он ремонтирует мотоциклы во дворе, мы подаём ему ключи, держим болты с обратной стороны, чтобы он лишний раз не нагибался. А после работы чистим эти ключи в бензине, вытираем насухо и раскладываем на полке в его сарае по тому порядку, который он установил. Чтобы в следующий раз рука сама нашла нужный ключ, не спрашивая.

Постучался проводник. Оторвал от мыслей.

— Вам чаю принести?

— Принесите, только индийский.

— Сию минуту. У нас всегда индийский.

Через минуту приносит чай в гранёном стакане в железной подставке с ручкой. К чаю — сахар, шоколадка и печенье.

— Вы откуда едете?

— Из Новосибирска. Слышали?

— Да слышал. В Ленкорань в гости?

— И да, и нет. Там родители, братья, сестра, все родственники. Давно не был. Вот решил проведать.

— Правильно делаете. К родителям надо приезжать. Лучше почаще. Так они не будут скучать. У нас, когда кого-то долго ждут, всегда глаза в ожидании, всегда смотрят на калитку — вдруг он зайдёт.

Пожелал спокойной ночи и вышел.

— Да, согласен, — говорю я про себя и вспоминаю маму. Потому что только матери так умеют ждать.

Маму зовут Боюкханум. Её имя переводится как «Великая госпожа». Но для меня она не просто госпожа, а человек великой души, самой великой из всех, кого я знаю. Она красива и эту красоту сохраняет из года в год. Её лицо сияет, от неё исходит какой-то свет.

Она домохозяйка и верующий человек, растит детей в строгих правилах — тех, что сама впитала с молоком. Она запрещает детям есть у соседей, даже если они голодные. Не потому, что не хочет, чтобы дети были сыты, а потому что боится услышать за спиной: «Вон они какие бедные, даже дети голодные». Дети не ходят голодными. Она всегда готовит вкусную еду, но иногда денег не хватает на продукты. Тогда дети могут есть хлеб с сахаром. Многие так живут: кто хлеб с сахаром, кто с мёдом, кто с чесноком, а кто-то и с луком.

Она никому не показывает, когда в чём-то нуждается. Когда у соседей накрывают на стол, дети, даже будучи голодными, тут же поднимаются и уходят, сколько бы их ни уговаривали остаться. Мама в первую очередь думает о нас — о детях, и старается сделать для нас максимум того, что в её силах, ни у кого ничего не прося.

Когда штопает одежду, никогда не ставит заплатки считая их знаком батрака. Она сама из бедной семьи и в бедности не видит позора, просто думает, чтобы дети не чувствовали себя ущербными рядом со сверстниками.

Она смелая, гордая и честная. У неё сильный и красивый голос. В месяц мухаррам она исполняет религиозные песнопения — мерсие, послушав которые люди плачут. Ей за это платят деньги. Но она очень набожна, настолько что вера её безусловна, чиста, не знает компромиссов. Всё, что зарабатывает, оставляет там же, в домах, где собираются люди на день Ашура, для покупки чая и сахара чтобы угостить людей.

В этот день в доме становится тихо, только молитвы и мерсие. Дети понимают, что нельзя шуметь, играть и смотреть телевизор. Готовит особую еду — хядий ашы, это каша из злаков и бобов. Она говорит:

— Это в память о тех, кто погиб за справедливость много веков назад.

Она нам читает мерсие и хадисы (рассказы) про жизнь святых.

После месяца мухаррам, у детей начинаются обыденные дни, когда носятся, прыгают, играют в войну с соседскими мальчишками.

Отключаюсь. Вижу сон: как мама меня встречает, ходит возле, не нарадуется. Говорит: «не отпущу тебя больше никуда. Уходишь и долго не возвращаешься».

— Я обещаю больше так долго не отсутствовать.

Проводник будит всех:

— Подъезжаем к Ленкорани, сдаём постельное.

Умываюсь, сдаю постельное. В купе я один, ночью никто не сел. Смотрю на пейзаж. Муганскую степь уже проехали. Проводник предлагает чаю, и я отказываюсь. Поезд идёт рядом с Хазаром. Оно вдалеке синее, а вблизи мутное, тяжёлое, лижет берег с усталой нежностью, будто извиняется за то, что беспощадно наступает на сушу, громя и ломая всё на своем пути.

Проводник заходит, интересуется, нужно ли что. Благодарю. Уходит, прикрыв дверь. Думаю: хочет просто пообщаться, но мне хочется вернуться к своим мыслям, к своей памяти.

Ленкорань — это субтропики. Здесь воздух влажный и тяжёлый, как мокрая простыня. Здесь зима — это редкий снег, а в остальном дожди. Порой холод от сырости, порой бесконечные тёплые шумные ливни – лейсан, которые могут идти неделями, и ты уже не помнишь, когда видел солнце в последний раз. А потом солнце выходит — и город взрывается зеленью.

Ленкорань — это чай. Чайные плантации, единственные в Азербайджане. Зелёные, ровные ряды кустов и женщины в косынках, с корзинами срывающие только самые нежные листья. Потом этот чай сушат, ферментируют, и он становится тем самым ленкоранским чаем, который пьют во всём Азербайджане. Терпкий, ароматный, согревающий даже в самую влажную погоду. Здесь чай пьют и в летный зной, и в морозную стужу.

Ленкорань — это горы. Талышские горы, старые, лохматые от леса. Они подступают к самому городу, дышат в спину прохладой.

Ленкорань — это море. Хазар, тёплый, ласковый, местами с илистым дном, с камнями, с чёрным вулканическим песком. В детстве мы ходили с отцом, с друзьями, с интернатом. Купались, загорали, чувствовали себя индейцами на диком берегу. Песок прилипал к мокрой коже, и мы блестели на солнце.

Ленкорань — это люди. Талыши и азербайджанцы, перемешанные так тесно, что уже не разобрать, где чья кровь. Здесь говорят на двух языках, часто мешая их в одной фразе. Здесь уважают старших, чтят традиции, помнят свою историю.

Ленкорань — это детство. Моё детство. Это интернат, где я научился выживать. Это тарная база, где мы сбивали ящики. Это мотороллер «Муравей», привозивший хлеб. Это мама, которая не ставила заплатки, чтобы мы не чувствовали себя ущемлёнными. Это отец с его ремнём и гаечными ключами, разложенными по полочкам.

Ленкорань — это начало. Точка на карте, откуда я ушёл на север.

Ленкорань — это место, где, может быть, однажды лягу, когда придёт время.

Маленький город у Хазара, зажатый, как лезвие кинжала, между горами и морем. Город, который всегда ждёт. Даже если ты уехал навсегда.

Поезд едет медленно, словно убаюкивая, как ненни — люлька, подвешенная к потолку. В окно видны Талышские горы.

Талышские горы не просто красивые вершины. Это убежище, это наша опора против захватчиков. Когда враги приходили с севера или с юга, когда равнина горела и плакала, уцелевшие предки уходили вверх — туда, где чужая конница не пройдёт, где тропы знают только свои. Там наши предки сохраняли язык, передавали детям обычаи, ждали, пока минует беда. А когда наступали мирные времена, спускались вниз — на эту Дорогу, шириною в равнину, Ленкоранскую низменность. Ту самую дорогу, где пахали землю, растили детей, торговали. И так веками, как волны: в горах — спасение, в долине — жизнь. Может, поэтому мы сохранились.