Илhам Илham – Вдохновение. Я свидетельствую! (страница 2)

Но время прошло. Любовь уничтожили те, кто в жизни не умел любить. А во мне эта любовь живет, она меня разрушает. Если я не выскажусь о ней и о своей жизни я сгорю дотла. Но никак не мог решиться.

Несколько лет назад я заикнулся дочери, что хотел бы написать книгу.

Она восприняла это с интересом. А недавно спросила:

— Пап, помнишь, ты обещал книгу написать?

— Да, помню — ответил я

— Когда напишешь?

— Как-нибудь. Наброски есть, но никак не могу собраться с мыслями.

Я спросил:

— А для чего тебе книга?

Она ответила просто:

— Интересно узнать про твою жизнь.

— Правду написать или приукрасить? — спросил я.

— Правду, — сказала она.

И вот я сижу и думаю: «а смогу ли я написать книгу?»

Раньше я хотел написать роман о любови, где герои имели бы другие имена, и никто не догадался бы, что речь обо мне. А дочь просит написать про мою жизнь. Ведь не могу написать всю правду, которая во мне. Как сказал Насими: «В меня вместятся оба мира». И я знаю, в меня тоже вмещаются оба мира — светлый и темный. Как быть? Писать всё как есть? Или что-то утаить, оставить в глубинах памяти, не обнажать? Что она будет думать об отце, прочитав эту книгу?

Каждый ребёнок хочет идеализировать родителей. Видеть в них героев, образцы, людей без страха и упрёка. А что, если я упаду с того пьедестала? Что, если в её душе я стану немного ниже. Не такого отца она мечтала видеть. Вдруг она скажет: «Ты любил другую женщину». Вот в чём мои сомнения. Вот мои страхи.

Я принял решение и начал писать книгу. Сказал ей осторожно, намёком:

— Если я напишу книгу, ты прочтёшь её после того, как тебе исполнится 30 лет. Потому что я здесь пишу правду. Хочу, чтобы ты знала настоящего отца. Не идеального, не приукрашенного, не того, которого ты, может быть, придумала в детстве. Со всей его болью, со всеми ошибками, со всей любовью. Да, я любил других, ошибался, падал, но я вставал. И каждый раз, когда я вставал, я думал о вас. После тридцати лет она, будучи взрослой лучше меня поймет, чем сейчас. А лучше пусть прочтет книгу до середины.

Я пишу книгу. Ничем не занимаюсь, только пишу. Днём и ночью. Тороплюсь, будто кто-то, зная какую-то тайну, толкает меня к быстрому завершению. Пишу и иногда сам запутываюсь, где я взрослый и где маленький. Пишу ночами, а под утро иду спать. Лежу, думаю о мальчике и образы оживают. Не понимаю, где сон, где мысли. Границы стираются.

Сплю пять часов, и снова за книгу. Днём глаза закрываются, иду отдохнуть. Засыпаю минут на тридцать. Просыпаюсь, опять пишу. Такая мания: продолжать книгу, будто завтра не наступит.

Вижу сны, но многое не помню. Почему-то постоянно вижу одни и те же. То иду по тёмному городу, на меня нападают люди. Пытаюсь убежать, свернуть на другую улицу и не получается. Подходят, отбирают деньги, и я остаюсь ни с чем. Переживаю, что остался без средств.

То лев нападает, и я убегаю, пытаюсь спастись. Иногда удачно, иногда он набрасывается на меня, и я просыпаюсь. Часто вижу, что умираю. Не боюсь смерти, но борюсь с ней. Может, потому что часто думаю о том, как люди умирают? Как борются? Что происходит в момент ухода? Просыпаюсь. Думаю, может, эти сны о чём-то предупреждают?

И сейчас проснулся. Пять утра. Увидел сон и почему-то запомнил, хотя и маленький кусок. Вижу: я поднимаю маленького мальчика на вытянутые руки, щекочу его, и мы смеёмся. Играю с ним, как с сыном в детстве. Но это не сын. Это тот мальчик из моего детства — я в маленьком возрасте. Я это чувствую нутром, я с этим живу. В этом коротком сне было что-то родное и непередаваемое.

Нас было шестеро детей. Когда в детстве играли, то ор стоял, как в детском саду — кто орёт, кто плачет, кто поёт. Мама часто нас успокаивала окриком:

— Перестаньте кричать! Вся мехелле (улица) вас слышит!

— Мы так играем! — отвечали хором.

Она говорила:

— Если я не буду на вас кричать, вы не станете послушными.

Мы становились тихими, общались и ругались втихую.

От мыслей меня отвлекает Ленор.

— Иди кушать, а то в последнее время совсем ничего не ешь.

После трапезы сажусь писать. Она ничего не говорит о книге. Видит, что постоянно пишу, но молчит. Я не обсуждаю с ней книгу. Сперва подумал, что она не поддержит, а потом это перешло с ее стороны в молчаливое согласие. Это не книга, а исповедь. И честно сказать, не хочу, чтобы она когда-нибудь её прочла. В лучшем случае после того, когда уйду в вечность.

Уже поздно. Надо идти спать. Закрываю компьютер, ложусь. Спать хочу, но не могу. Бессонница мучает.

Утром не выдерживаю и рассказываю ей про книгу. Сперва она относится скептически. Читаю ей немного, и она одобряет. Но всё равно говорит, чтобы я убрал какие-то строки. Я не хочу. Пусть будет так. Теперь она знает про книгу. Камень с души снял.

Утро морозное, чуть мягче, чем присуще февралю. Тридцатиградусные морозы прошли, на улице относительно тепло. Вечером идет снег плотный, большими хлопьями; если бы не простуда, я вышел бы на улицу и бродил по заснеженным дорогам один среди белой тишины.

Мне нравятся два природных явления — снегопад и ливень.

Я вспоминаю зиму в Ленкорани. Снегопад там был чем-то особенным. Для меня снег в Ленкорани всегда был радостью, суетой, какой-то волшебной атмосферой, которая не объясняется словами, а только чувствуется дыханием. Может быть, потому что напоминает мне детство. Там снег падал большими хлопьями. И этот снег никогда не был простым, он был из сказок, которые рассказывала мама. Особенно я любил смотреть на снег вечером при свете фонаря. Снежинки кружились, сверкали в его лучах и бесшумно ложились на землю. Они были огромны, каждая величиной, как у нас говорят, с голову птицы (гуш башы). Должно быть, синички. Белые, пушистые, словно само небо раскрошило облака и бросило их на землю. Они падали медленно, кружась, будто не хотели расставаться с небом, но всё же ложились на крыши, на тротуары, на ветки деревьев, сгибали их до земли своей мягкой тяжестью. Бывало, за одну ночь насыплет пятнадцать, а то и двадцать сантиметров. А случалось в какой-то год за один день выпадал полметра снега. И тогда город замирал. Общественный транспорт не ходил, машины застревали в сугробах, автобусы не решались выезжать на ещё не чищенные дороги. Да и дороги в Ленкорани никогда не чистили от снега. Снег сам таял. Люди сидели по домам, и человеческая суета вдруг стихала. А вместо неё просыпалось другое.

В морозном воздухе отчётливо, почти по-домашнему, звучали голоса синичек. Они перекликались тонко, звонко, будто радовались, что наконец-то их слышно, что никто не заглушает их своим грохотом. Для нас, южан, даже два-три градуса мороза казались лютым холодом. Дым из труб — дровяных печек, которыми топили старые дома, поднимался в небо прямыми столбами и пах так вкусно, так уютно, что хотелось стоять и вдыхать этот запах, в котором смешались приятный запах горевших дров с запахом Хазара. А запах хлеба, который мама пекла в тандыре, разносился на тысячи вёрст. Казалось, сам воздух пропитывался им, становился ароматным будто предлагал насытиться им. Раньше было в порядке вещей угощать свежеиспечённым хлебом соседей. Так было принято. Так и жили.

А мы, дети, выходили во двор и нам снег в радость. Лепили снежки, кидались друг в друга, падали в сугробы, вставали, отряхивались и снова кидались. Пробовали снег на вкус и сосали сосульки, которые срывали с крыши дома палками. Мама говорила: не ешьте, заболеете, а мы не слушались. Болели, и она нас лечила. Она лечила нас своей правой рукой, массируя горло. А когда болели ангиной, она клала на горло маринованные баклажаны с перцем и заворачивала бинтом. За несколько дней ангина проходила.

К обеду снег начинал таять под ногами, но мы успевали делать небольшие горки и катались, пока галоши не набивались снегом доверху. Родители не могли купить нам детские резиновые сапоги, чтобы играть в такую погоду. Мы играли в том, в чём ходили, — не жаловались. Потому что снег — это счастье, а счастье не выбирало обуви.

И казалось, что природа, освободившись от человеческой суеты, вдруг оживала по-настоящему. Снег начинал таять на солнце, с крыш капал, и каждая капля, падая, рождала маленькое журчание, которое сливалось в общий тихий говор. Как без приглашения падал, так и без напоминания сам уходил.

Ленкорань. Февраль 1976.

Мальчик открывает глаза. Чувствует себя немного разбитым. Полночи не мог уснуть, не мог насмотреться, как идёт снег. Мысли о приезде Ильгама будоражат его. Кругом темно, все спят, а он лежит и сон не идёт. Повернув голову, вдруг видит человека, будто сидящего за столом. Смотрит, прищуриваясь, боясь открыть глаза. Силуэт за столом шевелится. Он не уходит. Так продолжается долго. Вдохновение засыпает.

Утром просыпаясь, сразу смотрит на стол. Там стоит таз с тестом, накрытый одеялом. Один край свисает на стул. Воображение играло и это пугало его ночью. Вспоминает, что мама обещала утром печь лепёшки в тандыре. Забывает про ночное. Встаёт и смотрит из окна. Кругом всё блестит. Снег идёт вовсю, не останавливаясь. Такое ощущение, что красные крыши домов из черепицы кто-то ночью перекрасил в белый цвет — работал всю ночь, не переставая.

Хлопья, кружась и танцуя, ложатся на землю, как краски художника, создавая свою картину природы одним цветом. Земля покрылась одним большим ковром, то ровным, то приподнятым, накрывающим кусты и деревья, повторяющим рельеф. Деревья и кусты не выдерживают и ломаются под тяжестью снега. Им не под силу такая ноша.