Ильгиз Фахрутдинов – Две жизни Василия Мелешкина (страница 3)

Лось размахнулся. Удар должен был быть сокрушительным – кулачище у него был как кувалда.

Но Вася ушёл от удара. Легко, как будто знал заранее, куда полетит кулак. И тут же ответил – коротко, жёстко, точно в солнечное сплетение. Лось сложился пополам, хватая воздух ртом.

А дальше началось такое…

Я не успел даже моргнуть, как Вася оказался в самой гуще. Он не дрался, как обычно дерутся пацаны – махая кулаками куда попало. Он работал. Холодно, расчётливо, экономно. Удар – отскок – уход – ещё удар. Его противники падали, как кегли в боулинге, а он даже не запыхался.

Я бросился помогать, но помощь, честно говоря, не требовалась. Через пять минут всё было кончено. Красноярцы поднимали своих, матерясь и сплёвывая кровь. Лось сидел на земле, держась за живот, и смотрел на Васю с неприкрытым ужасом.

– Ты кто такой? – выдавил он наконец.

– Вася, – ответил тот. – Василий Мелешкин. Если ещё раз приедете – разговор будет другой.

Они уехали. А мы, зареченские, стояли и смотрели на Васю как на инопланетянина. Кто-то из наших, Колька Самохин, с которым мы когда-то дрались, подошёл и протянул руку.

– Ты это… Мелешкин, ты крут. Реально крут.

Вася руку пожал, но улыбаться не стал. Посмотрел на меня, подмигнул и пошёл домой – читать свои книги про лётчиков.

А я смотрел ему вслед и думал: вот он какой, наш деревенский Чкалов. Только без самолёта. И живёт не в далекой Москве, а в нашей деревне Заречье.

Кстати, о мотоциклах.

У меня к тому времени появился «Восход-3М». Старенький, дребезжащий, крашеный суриком кое-как, но мой. Я купил его на первые заработанные в совхозе деньги. Гордости было – не передать.

Вася на «Урале» своего отца смотрел на мой «Восход» снисходительно, но без насмешки.

– Хорошая машина, – сказал он. – Простая, как валенок. Если что сломается – починишь в поле голыми руками.

– А твой «Урал»?

– «Урал» – это техника. Тяжёлая, мощная. На нём, если надо, можно танк тащить. Но и уход нужен соответствующий.

Он любил свой «Урал». Я это видел по глазам, по тому, как гладил руль, как вслушивался в рокот мотора. Для него мотоцикл был не средством передвижения, а другом. Почти живым существом.

Мы часто гоняли по вечерам. Я впереди на своём дребезжащем «Восходе», он сзади – тяжёлый рокот «Урала», фары выхватывают из темноты кусты, деревья, столбы. Ветер бьёт в лицо, звёзды кружатся над головой, и кажется, что так будет всегда.

Однажды мы забрались далеко, километров за двадцать от деревни. Остановились у какого-то озера, которого я раньше не видел. Вода чёрная, тихая, луна лежит на ней длинной дорожкой.

Вася заглушил мотор, снял шлем, достал сигарету (он уже покуривал тогда, начал рано) и закурил, глядя на воду.

– Красиво, – сказал я.

– Ага.

– О чём думаешь?

– О разном. О том, что жизнь, наверное, как это озеро. Сверху гладь, а внутри – глубина. И кто знает, что там, на дне?

Я не нашёлся, что ответить. Мы сидели молча, слушали тишину, изредка прерываемую всплеском рыбы или криком ночной птицы.

– Халим, – сказал вдруг Вася.

– А?

– Ты веришь в судьбу?

– Не знаю. Наверное, нет. А ты?

– Верю. – Он затянулся, выдохнул дым в лунную дорожку. – Только судьба – это не то, что тебе написано. А то, что ты сам выбираешь. Каждый день. Каждую минуту.

– Сложно как-то…

– Жизнь вообще сложная штука. Но если выбирать правильно, то и умирать не страшно.

Мне стало не по себе от этих слов. Я перевёл разговор на другое, засмеялся, предложил искупаться. Вася поддержал, мы нырнули в чёрную воду, орали, брызгались, как мальчишки, которыми мы, в сущности, и были.

Но слова его я запомнил. Надолго. Навсегда.

Это была наша жизнь. Простая, грубая, пахнущая бензином и сеном, но полная такого смысла, какого в городе не найдёшь ни за какие деньги.

Мы не знали тогда, что впереди.

Что скоро появится она – Люба.

Что «Урал» будет возить Васю не на озеро, а в соседнее село, к любви.

Что первая рюмка, поднятая за взрослую жизнь, окажется началом долгого падения.

Но это уже совсем другая история.

-–

Глава 3. Точка притяжения

В Красном Яру жила Любовь. Я увидел её раньше, чем Вася. Случайно, на районной олимпиаде по литературе, куда наша школа отрядила меня как единственного, кто мог отличить ямб от хорея не под дулом пистолета. Люба представляла Красный Яр. Она сидела через два ряда от меня, и я помню, как у неё блестели волосы – чёрные, густые, собранные в тугой узел на затылке. Такие волосы бывают у женщин, которые умеют ждать и прощать.

Она заняла второе место. Я – вообще никакого. Но я запомнил, как она улыбалась, когда ей вручали грамоту: чуть смущённо, будто извиняясь за то, что она лучше других.

Дома я рассказал Васе про эту олимпиаду, про школу, про учителей, а в конце, как бы невзначай, упомянул:

– А из Красного Яра девчонка была. Красивая. Волосы чёрные, как смоль. Любой зовут.

Вася поднял бровь.

– Любой?

– Ну да. Странное имя для деревни, да? Любовь. Как чувство.

– Нормальное имя, – сказал Вася спокойно, но я заметил, что он задумался. – Церковное, кстати. У староверов это имя часто встречается.

Я не придал значения. Ну церковное, ну часто. Мало ли.

А через месяц Вася попросил у отца «Урал».

– Надолго? – спросил дядя Григорий, глядя на сына поверх очков.

– На вечер.

– Куда?

– В Красный Яр.

– Зачем?

– По делу.

Дядя Григорий был человеком старым, въедливым, с двоеданской аккуратностью во всём. Он мог задавать вопросы часами. Но на этот раз он почему-то не стал. Посмотрел на Васю, на меня, стоящего рядом, вздохнул и протянул ключи.

– Коляску прицепи. Там дорога хуже, чем у нас. Одному на двух колёсах рискованно, цилиндр оторвешь не дай бог.

Вася кивнул. Коляску он прицепил, но, я уверен, что хотел бы без неё. «Урал» без коляски – это зверь. С коляской – рабочий трактор.

Я увязался за компанию, конечно. Сказал, что просто прокачусь, что мне всё равно делать нечего, а ночь тёплая. Вася не возражал. Может, даже обрадовался – свидетели в таких делах нужны, чтобы потом было с кем обсуждать.

Дорога до Красного Яра – пятнадцать километров гравийки, потом ещё три проселка, разбитого лесовозами так, что даже «Урал» подпрыгивал на ухабах, как цирковая лошадь. Мы ехали медленно, фары выхватывали из темноты придорожные кусты, глаза лис, замерших на обочинах, редкие столбы с проводами, уходящими в никуда.

– Ты хоть знаешь, где она живёт? – крикнул я, перекрывая рёв мотора.