Ильгиз Фахрутдинов – Две жизни Василия Мелешкина (страница 2)

Школа в Заречье была неполной средней – семилетка. Кирпичное здание с высокой пожарной лестницей, по которой лазить строго-настрого запрещалось, и огромными окнами, выходящими прямо на дойную ферму. На большой перемене, если ветер дул с востока, в классах пахло навозом и силосом. Городские, наверное, морщились бы. А нам этот запах казался родным – он пах работой, деньгами и жизнью.

Вася сидел за одной партой со мной, у окна. Учился он странно: по математике мог схватить тройку за нерешённую задачу, а на литературе выдавал такие пассажи, что Анна Ивановна, наша словесница, снимала очки и долго протирала их, будто проверяя, не ослышалась ли.

– Мелешкин, ты откуда это взял?

– Прочитал, Анна Ивановна.

– А где ты мог прочитать? Мы этого ещё не проходили.

– У Чкалова. В его письмах. Там про это есть.

Класс затихал. Чкалова мы не читали. Мы вообще читали только то, что задавали, да и то через пень-колоду. А Вася читал всё. У него была эта странная особенность: он впитывал книги как губка, но не для того, чтобы блеснуть эрудицией, а чтобы понять, как жить.

Помню, как мы сидели на бревнах у школьного сарая-дровника, где хранились лыжи, и Вася рассказывал про военных лётчиков.

– У них, понимаешь, Халим, долг был важнее жизни. Если лётчик трусил в бою, ему не давали звезду героя. Он оставался никем навсегда. Даже механики на него смотреть не хотели.

Я грыз травинку и смотрел на облака. Мне было двенадцать, и слово «долг» казалось таким же далёким, как космос.

– А у нас как? – спросил я.

– А у нас всё с точностью до наоборот, – Вася усмехнулся, но как-то невесело. – У нас если хитрый и подлый – значит, молодец, устроился в жизни. А если честный – значит, дурак.

– Ты веришь, что можно жить по-другому?

– Не знаю. Но пробовать надо. Иначе зачем всё?

Он обвёл рукой школьный двор, сарай, поле за ним, уходящее в бесконечность. Я тогда не понял, что он имел в виду. А сейчас, когда пишу эти строки, понимаю: он уже тогда искал опору. Точку, на которой можно стоять и не падать, даже когда вокруг всё качается.

Весной у нас были свои загоны. Как только сходил снег и подсыхали дороги, начиналась война за велосипеды. У кого велик новее, у кого звонок звонче, у кого скорость выше. Мы гоняли по деревне как угорелые, поднимая привязанными к великам сзади волочащимися цепями пыль, что потом долго висела в воздухе.

У Васи был «Школьник», у меня всё ещё «Орлёнок», древний, как мамонт, зато свой. Я выжимал из него всё, что мог, но против Васиной техники мне было не выстоять. Зато я лучше знал все ямы и колдобины и пользовался этим беззастенчиво.

Однажды мы устроили гонку до моста через Решетовку и обратно. Спорили на что-то, уже не помню на что. Я рванул первым, петляя между ямами, как заяц. Вася летел следом, не снижая скорости, перескакивая через ухабы, как заправский мотогонщик.

На обратном пути я решил срезать через луг. Трава там была высокая, по пояс, и я надеялся, что Вася побоится туда соваться – мало ли что под травой, вдруг яма или проволока.

Не побоялся.

Я слышал, как он настигает меня, как трещит его звонок, которым он меня поддразнивал. Я выжимал педали изо всех сил, сердце колотилось где-то в горле, ветер свистел в ушах. И вдруг – бах!

Я даже не понял сразу, что случилось. Лечу через руль, земля летит навстречу, потом темнота, потом трава во рту и резкая боль в колене.

Оказывается, я влетел в кротовину. Обычная куча земли, которую крот нарыл, а я не заметил. Велосипед лежал рядом, переднее колесо погнуто в восьмёрку, руль вывернут.

Вася подъехал, заглушил движение (на «Школьнике» глушить нечего, но он сделал вид, что нажимает на тормоза с особой грацией), спрыгнул и склонился надо мной.

– Живой?

– Вроде да.

– Вставай.

Я встал. Колено было разодрано в мясо, по ноге текла кровь, смешанная с землёй. Грязь прилипла так, что казалось, будто я натянул коричневый чулок.

– Дай посмотрю.

Вася осмотрел колено профессионально, как заправский фельдшер. Потом оторвал подол своей майки (новой, между прочим, которую ему из города привезли) и перевязал мне рану.

– Зачем майку порвал? Мать же ругаться будет.

– Не будет. Скажу, зацепился.

Я посмотрел на велосипед. Колесо «восьмерило» так, что ехать было невозможно. Идти пешком три километра до деревни.

– Садись на раму, – сказал Вася.

– Чего?

– Садись, говорю. Довезу.

И он довёз. Я сидел на раме его «Школьника», вцепившись в руль, а он крутил педали, пыхтел и матерился сквозь зубы, но вёз. Три километра. С двойным грузом.

– Ты чего это? – спросил я. – Из-за меня же проспорил. Гонку я выиграл, пока летел через руль.

– Гонка гонкой, а друг – это друг, – ответил Вася. – Космонавты своих не бросают. Экипаж – как семья.

Я тогда чуть не разревелся. Не от боли – от чего-то другого. От того, что есть на свете человек, для которого слова «экипаж – как семья» – не просто слова.

-–

Школа кончилась, началось настоящее взросление.

Летом мы работали в совхозе – помогали на сенокосе, таскали воду, чистили ферму. Денег нам платили копейки, но чувствовали мы себя при этом взрослыми и важными. После работы валились с ног, но всё равно находили силы на вечерние посиделки.

У клуба собиралась молодёжь. Девчонки в ситцевых платьях, парни в кепках, с сигаретами «Прима» или «Ватра» за ухом. Крутили пластинки на проигрывателе, который выносили прямо на крыльцо – Алла Пугачёва, «Форум», иногда Барыкин, если кто-то привозил из города.

Вася в этой компании был своим, но чуть на отшибе. Он мог сидеть на скамейке, пить лимонад (пока ещё лимонад, до водки было далеко) и слушать, о чём говорят. Иногда вставлял фразы, от которых все замолкали и думали.

Помню, как приехал к нам в деревню на каникулы городской парень, племянник почтальонши. Лёня, кажется. Модный, в джинсах, с кассетником «Электроника» на поясе. Смотрел на нас, деревенских, свысока.

– И как вы тут живёте? – спросил он, кривя губы. – Ни тебе дискотек, ни тебе нормальных магазинов. Тоска зелёная.

Вася посмотрел на него спокойно, без злости.

– А ты на небо смотрел когда-нибудь? Ночью?

– Ну смотрел. И что?

– А видел, сколько там звёзд? В городе их не видно из-за фонарей. А здесь – вся вселенная как на ладони. И это тебе не дискотека.

Лёня хмыкнул, но ничего не ответил. А я подумал: вот ведь как Вася умеет – поставил городского на место, и даже не унизил, а просто правду сказал.

Первая драка, где Вася показал себя по-настоящему, случилась тем же летом.

К нам в Заречье повадились ездить ребята из Красного Яра. Просто так, по разнарядке – стенка на стенку. Деревенские разборки без особой причины, просто чтобы выяснить, чья деревня круче.

Обычно это заканчивалось парой синяков и мировой на скамейке у сельпо. Но в тот раз всё пошло не так.

Их приехало человек десять на мотоциклах – «Восходах» и «Ижах», с ревом, с гиканьем. Среди наших сразу возникла растерянность: слишком много, слишком нагло.

И тут вперёд вышел Вася.

Он не спеша подошёл к их главарю, здоровенному усатому парню лет восемнадцати, по кличке Лось, и сказал тихо, но так, что все услышали:

– Зачем приехали?

– Погулять, – осклабился Лось.

– Гуляйте в своей деревне. У нас тут дети.

Лось посмотрел на Васю сверху вниз (Вася был ниже на полголовы) и засмеялся. Его компания подхватила.

– Слышь, мелкий, иди отсюда, пока цел.

Вася не отошёл. Он стоял, смотрел Лосю прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то такое, отчего смех постепенно стих.

– Я сказал: уезжайте.