Ильгиз Фахрутдинов – Две жизни Василия Мелешкина (страница 4)

– Узнаем.

И он узнал.

На въезде в Красный Яр стояла автобусная остановка – бетонная коробка с разбитым стеклом и скамейкой, на которой вечно спали местные алкоголики. В тот раз алкоголиков не было. Вместо них на скамейке под желтым фонарем сидели три девчонки, грызли семечки и хохотали над чем-то своим.

Вася заглушил мотор, снял каску, слез с мотоцикла, подошёл к ним.

– Девушки, Любу не знаете?

Девчонки переглянулись. Та, что сидела посередине, с рыжими кудряшками, прищурилась.

– А тебе зачем?

– Увидеть надо.

– Она занята.

– Я быстро.

Рыжая хотела ещё что-то сказать, но тут вторая, тихая, с круглым лицом, дёрнула её за рукав.

– Это ты – который на «Урале»? Из Заречья?

– Ну, – подтвердил Вася.

– Третий дом от клуба, – выпалила тихая. – Там калитка зелёная, во дворе собака, но она не кусается.

Вася кивнул, развернулся, сел на мотоцикл. Я уже собрался за ним, как вдруг он сказал:

– Подожди здесь.

– В смысле?

– Я быстро. Посиди с девушками.

И пихнув кикстартер, уехал.

Я остался. С тремя девчонками, семечками и разбитой остановкой. Рыжая смотрела на меня с интересом.

– Ты тоже из Заречья?

– Ага.

– Друг его?

– Ага.

– А он кто вообще? Циркач? На моцике в ночь припёрся, девушку ищет.

Я пожал плечами.

– Он просто… Вася. Он такой.

Рыжая хмыкнула, но вроде бы одобрительно.

Вася вернулся через час. Я уже успел познакомиться с девушками (Рыжую звали Таня, тихую – Люба, третью – Инна), выслушать их мнение о парнях из Красного Яра, о сельском клубе, о том, что скоро привезут новые фильмы и вообще жить всегда и везде можно, если не ныть.

– Ну как? – спросил я, когда он остановил мотоцикл рядом.

Вася посмотрел на меня странно. В свете луны его глаза казались совсем светлыми, почти белыми.

– Завтра приеду ещё.

И всё.

Мы поехали обратно. Я сидел в коляске мотоцикла и смотрел, как убегает назад грунтовка. Ветер свистел в ушах, звёзды кружились, ремешок мотошлема болтался и стукался о стекло, я думал: вот оно. Началось.

Следующие полгода я видел Васю реже, чем обычно.

Днём мы ещё пересекались – школа, совхоз, велосипеды. Но вечерами он исчезал. «Урал» стоял у его калитки заправленный, вымытый, готовый к прыжку. Как только смеркалось, Вася заводил мотор и уезжал в сторону Красного Яра.

В любую погоду.

Я помню, как в октябре зарядили дожди. Дорогу развезло так, что даже трактора буксовали. Грязь стояла по колено, лило как из ведра, а Вася натягивал отцовский брезентовый плащ, надевал кирзовые сапоги и уезжал.

– С ума сошёл? – спрашивала тётя Агафья. – Утонешь же!

– Не утону.

И не тонул. Возвращался весь в грязи, промокший до нитки, но с каким-то внутренним светом в глазах.

Я как-то спросил его:

– Что ты в ней нашёл?

Он долго молчал, смотрел на дождь за окном, потом ответил:

– Понимаешь, Халим, она… она как книга, которую хочется читать вслух. Не потому, что она лучше других. А потому что в ней есть тишина. Понимаешь? Тишина, в которую хочется говорить.

Я не понял тогда. А теперь, спустя годы, кажется, понимаю. Люба была для него той самой точкой опоры, которую он искал. Тем берегом, к которому можно пристать после любого шторма.

Люба была старше Васи на два года.

Для нас, пацанов, это казалось чем-то невероятным. Девушка, которая уже закончила школу, которая работала (в сельском клубе библиотекаршей, кажется), которая могла бы выбрать кого-то из своих, красноярских, а выбрала Васю.

– Чего она в нём нашла? – недоумевали местные парни. – Мелкий, тощий, двоеданин, раскольник.

Но Люба видела то, чего не видели другие. Она видела, как Вася смотрит на мир. Как говорит. Как молчит.

Я несколько раз ездил с ним в Красный Яр – уже не как свидетель, а как друг, которого пригласили. Мы сидели в маленьком доме Любиных родителей, пили чай с вареньем, слушали магнитофонные альбомы «Союз». Любина мать, тётя Зоя, пекла пироги и смотрела на Васю с тревогой – слишком уж умный, слишком начитанный, слишком нездешний.

– Ты бы пива выпил, – предлагал Любин отец, дядя Василий. – Чего чай-то дуть?

– Я не пью, – отвечал Вася.

И это была правда. Тогда ещё правда.

-–

Первый раз я увидел его выпившим через год после знакомства с Любой.

Мы сидели на берегу Решетовки, в нашем любимом месте, где обрыв и старая ветла, склонившаяся над водой. Вася достал бутылку портвейна, «Три семёрки», дешёвое пойло, от которого у меня потом голова трещала сутками.

– Будешь? – спросил он.

– А чего это вдруг?

– Жизнь пробовать надо, Халим. Всю. Не только книжки читать.

Мы выпили. Портвейн оказался сладким, приторным, с привкусом варенья и спирта. Меня чуть не вывернуло. Вася пил спокойно, маленькими глотками, и смотрел на реку.

– Тяжело быть взрослым, – сказал он вдруг.

– А ты уже взрослый?

– Родители Любы не хотят нас отпускать. Говорят, рано. Говорят, учиться надо. А я всё знаю, чему меня в школе учить будут. Я другое хочу.

– Что?