Ильгиз Фахрутдинов – Две жизни Василия Мелешкина (страница 1)

Ильгиз Фахрутдинов

Две жизни Василия Мелешкина

ДВЕ ЖИЗНИ ВАСИЛИЯ МЕЛЕШКИНА

Оглавление

Часть 1: Истоки. Деревня на краю света 1

Глава 1. Две тени на пыльной дороге 1

Глава 2. Уроки жизни 4

Глава 3. Точка притяжения 8

Часть 2: Скорость и падение. Взрослая игра 13

Глава 4. Ранний старт 13

Глава 5. Спираль 21

Глава 6. Разрыв 25

Часть 3: Дно. Один в пустом доме 29

Глава 7. Наследство 29

Глава 8. Испытание 34

Часть 4: Тихий бой. Пятьдесят 39

Глава 9. Рубеж 39

Глава 10. Новый уклад 43

Глава 11. Мосты 47

Глава 12. Река 51

Эпилог 55

Часть 1: Истоки. Деревня на краю света

Глава 1. Две тени на пыльной дороге

Деревня Заречье стояла на семи холмах, как Рим, только вместо соборов – силосные башни, а вместо Тибра – речка Решетовка, в которой даже в самую жаркую пору вода не прогревалась теплее парного молока.

От райцентра до нас – сорок километров гравийки, потом ещё двенадцать проселка, который после каждого дождя превращался в злое испытание для трактористов и отчаянных мотоциклистов. Зимой дорогу заметало так, что «Кировцы» и «Бураны» ходили напрямую через поля, по вешкам. Мы жили на краю света. И именно поэтому считали себя центром вселенной.

Я помню ту пыль.

Июльскую, прогретую, мелкую, как мука. Она поднималась из-под колёс и висела в воздухе долго-долго, оседая на лопухах, на заборах, на разгорячённых лицах. Запах той пыли – смесь полыни, бензина и нагретой за день резины – до сих пор сворачивается во мне где-то под рёбрами, стоит только закрыть глаза.

Мы познакомились, когда мне было шесть, а Ваську, кажется, семь. Хотя он всегда казался старше. Он жил через два дома от меня, на той стороне улицы, где дома были побелены ровнее, а палисадники – ухоженней. У них, у староверов-двоедан, вообще всё было как-то по-другому. Чище, что ли. Собраннее.

Мать Васька, тётя Агафья, выходила по утрам с маленькой лейкой и поливала каждый цветок отдельно, приговаривая что-то на старом наречии. Отец его, дядя Григорий (в миру – Гоша, но дома строго по-церковному), работал в совхозе механиком и никогда не ходил по улице просто так – всегда по делу, всегда быстрым шагом.

В доме Мелешкиных пахло не щами и махоркой, как у нас, а выпечкой и книжным клеем. У них был огромный шкаф, под самую стену, доверху набитый книгами. Кожаные корешки, золотое тиснение, томы о лётчиках, географии, технике. Я сначала думал, что это для красоты. Потому что у нас книги – это «Крокодил» и подшивки журналов «Вокруг света», которые читают, пока не развалятся.

А у Мелешкиных книги жили. И Вася их читал. Все.

Первая наша общая война случилась в том же году.

Мы играли в «наших» и «буржуев» на пустыре за фермой. Я был, конечно, за наших. А Васю ребята постарше, Колька Самохин и его шайка, стали дразнить: «Вася – двоедан! Вася – раскольник! Два креста носит – значит, враг народа!»

Вася тогда посмотрел на них так спокойно, так взросло, будто не семилетний пацан стоит, а старый учитель географии, уставший от дураков. И говорит:

– Вы хоть знаете, что двоедане – это не сектанты? Мои предки приехали в Россию ещё при царе Алексее Михайловиче, землю пахали, за русскую веру страдали. Они врагами народа быть не могли, они триста лет как русские, только веру свою берегли.

Колька опешил. Он не привык, чтобы ему возражали цитатами, да ещё и с таким именем.

– А ты не умничай! – Колька шагнул вперёд.

Драка была недолгой. Я даже не понял, как Васька это сделал. Колька был на голову выше, тяжелее, но через секунду уже лежал в пыли, а Вася стоял над ним и даже не запыхался.

– Вставай, – сказал он. – Я с лежачими не дерусь.

Колька встал, отряхнулся, сплюнул кровь и… не полез больше. И никто не полез. С того дня у Васи Мелешкина в деревне был авторитет, который не требовал подтверждения.

А у меня появился друг.

Мы гоняли на велосипедах. У меня был видавший виды синий «Орлёнок», который мне достался от старшего брата Хамита, с погнутым крылом и вечно спускающим колесом. У Васи – новенький «Школьник», сияющий лаком, с звоночком и багажником, на котором он возил книги в школьную библиотеку.

– Халим, – говорил он мне, когда мы сидели на обрыве над Решетовкой, – а ты знаешь, что Чкалов – это не просто имя? Это прозвище было у него в юности – от слова "чеканить", ковать железо. А потом он стал Валерием – сильным, здоровым. У лётчиков каждое имя – судьба.

Я не знал. Я вообще тогда мало что знал. А Вася знал всё. Про лётчиков, про воздушные бои, про то, как выжить в лесу, если остался без спичек, и про то, почему звёзды падают.

– Это не звёзды, – объяснял он, лежа на спине в сене, глядя в августовское небо. – Это метеоры. Камни, которые сгорают в атмосфере. Загадывать желание можно. Но лучше не на падающую звезду, а на вечернюю звезду. Венеру. Она всегда на одном месте – как честный путь.

Мне было всё равно, на что загадывать. Я просто слушал его голос и думал: вот это да. У меня есть друг, который знает про Венеру. И про Чкалова. И про то, что в драке главное не сила, а холодная голова.

Мы ходили на Бездонное озеро – километра четыре от деревни, через луг и потом лесом. Там водились караси и, по слухам, огромные щуки, которых никто никогда не поймал, но в которые все свято верили. Вася брал с собой книгу – томик о Чкалове или "Повесть о настоящем человеке" – и читал вслух, пока удочки стояли в тишине.

– Слушай, – говорил он. – "Валерий Чкалов". Представляешь, он через полюс летел, три сутки без сна, а потом сказал: "Родина приказала – я выполнил". Почему такие люди умирают молодыми, а мы живём?

Я не знал, что ответить. Мне было девять лет.

А Васёк уже думал о смерти и долге.

Пыльная дорога вела из деревни в большое будущее. Мы этого не знали тогда. Нам казалось, что наше Заречье – это навсегда, что река Решетовка будет течь вечно, что мы всегда будем сидеть на этом обрыве и смотреть, как солнце уходит за горизонт, окрашивая воду в цвет переспелой вишни.

Вася мечтал о мотоцикле с коляской, как у отца. «Урал» – это была техника для настоящих мужчин. Не то что «Восходы», на которых гоняли пацаны.

– На «Урале» можно уехать куда угодно, – говорил он. – Хоть на Алтай, хоть в тайгу. Загрузить палатку, книги – и вперёд. А когда вырасту – полечу. В небо. Как Чкалов.

– И самолёты там встретишь? – смеялся я.

– Самолёты везде есть, Халим. Просто не все умеют их видеть.

Он уже тогда видел больше, чем я.

Он видел людей насквозь. Знал, кто трус, кто подлец, кто просто слабый. И никогда не пользовался этим знанием во вред. Наоборот – защищал слабых. В школе, когда задирали первоклашек, Вася молча вставал между обидчиком и жертвой. Не бил, не кричал. Просто стоял. И обидчик отступал, потому что чувствовал – с этим связываться нельзя.

Я смотрел на него и учился. Учился молчать, когда хочется кричать. Учился держать удар. Учился читать книги, в которых люди умирали за Родину.

Мы не знали тогда, что жизнь – это не книга о лётчиках. Что долг в ней случается реже, чем щука в Бездонном озере. И что «Урал» с коляской может увезти не в тайгу, а совсем в другую сторону.

Но это было потом.

А пока стояло лето, пахло сеном и речной водой, пыль висела над дорогой, и мы гнали на велосипедах к горизонту, за которым, как мы верили, начиналась настоящая жизнь.

Две тени на пыльной дороге.

Халим и Вася.

Друзья навсегда.

-–

Глава 2. Уроки жизни