игумен Нектарий Морозов – Христианство как образ действий (страница 5)

— Господи, помилуй учеников моих!

И услышал в ответ:

— Чтобы помиловал Я их, пусть они не только живут с тобой, но и поступают так, как поступаешь ты8.

Есть тут ответ на все вопросы: что выбирать — свою «духовную пользу» или помощь тому, кто в ней нуждается. Да, впрочем, и опять не таит в себе эта история ничего принципиально нового — та же притча о милосердном самарянине, только не притча уже, а реальный пример.

Ведь все и так ясно…

Вообще кажется — зачем говорить обо всем этом? Ведь и правда так ясно сказано в Евангелии: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф. 22, 37-40). Если ясно, что нет ничего важнее любви к Богу и к ближнему — тогда зачем напоминать об этой важности? Наверное, и незачем было бы, если бы жизнь не доказывала, что нужда все же есть.

Апостол Иоанн Богослов говорит, что любовь к ближнему — это показатель нашей любви к Богу: «не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит»? (1 Ин. 4, 16). Редко ли бывает, что человек уверенно утверждает: «Я люблю Бога», но при этом не делает ничего, что доказывало бы это? Господь обличит сию неправду, но каким образом? — Уколами и укорами совести. А их человек, совести не внимающий, как мы уже знаем, перестает со временем замечать. Но с ближним иначе — он обличит так, что не заметить будет трудно! Если мы не проявим к нему любви или проявим нелюбовь, то он точно скажет нам об этом настолько внятно и настойчиво, что не услышать уже не получится. Как быть тут нашей изворотливости, нашему лукавому самооправданию? — Возвращаясь к вышесказанному — «забыть» все, что мы когда-то знали о важности любви к своему собрату или своей сестре, представить их как помеху на своем пути, обвинить, что это они — любви не имеют, или просто «не заметить» их, отодвинуть в сторону.

Не говорили бы мы, скорее всего, о столь самоочевидных вещах, если бы не сталкивались день за днем с тем, что такое забвение о любви наша общая сегодня болезнь, то, чем мы все, практически поголовно, поражены. Вот и приходится напоминать — и прежде всего себе,— что ближнего на дороге в Царствие Небесное обойти никак не удастся, обойдя его, мы соступим с этой дороги и окажемся на другой, совсем в иную область и к иному завершению приводящей.

А то, что напоминание это приходится на неделю приготовительную к Великому посту,— что ж тут странного: постом все, как правило, и обостряется. И раздражение от легкого чувства голода скорее нас побеждает, и враг больше обычного усердствует… И с ближними сталкиваемся в результате всего этого, как бильярдные шары, да разлетаемся с треском в разные стороны.

А лучше было бы не разлетаться, но держаться друг за друга крепко-крепко, за каждого, как за величайшую драгоценность: вдруг нас, ничего доброго на самом деле не сотворивших, именно за любовь к этому человеку помилует на Своем суде Господь? Вдруг именно для этого человека совершенное благодеяние вменит как Ему Самому оказанное? Может ведь такое быть. По крайней мере Христос нам это обещает, а сомневаться в истинности слов Божиих никаких оснований у нас нет.

МЕЖДУ СЦИЛЛОЙ И ХАРИБДОЙ

9

Лично мне тема уместности стремления к успеху современного христианина — представляется более чем актуальной. Христиане призваны к тому, чтобы быть не от мира сего, как и их Божественный Учитель (см.: Ин. 17, 16), однако между призванием и его достижением всегда пролегает немалая дистанция. Иногда она так и остается не преодоленной. И мир давит на нас, кроит на свой лад, деформирует при этом наше — христианское — сознание. Он полон всевозможных подмен, и веру нашу, ту истину, которая подлинно делает человека свободным от заблуждений, также постоянно старается подменить чем-то, лишь похожим на нее. Отсюда и вырастает такая парадоксальная, на первый взгляд, вещь: жизнь христианина сейчас определяется не тем, что сказано в Евангелии, а тем, как он Евангелие понимает или — хочет понимать. Что до успеха и успешности, то это, пожалуй, ключевые моменты в сегодняшнем мире, некое подобие штампа, который прикладывается к человеку: «годен» или «негоден». Сложившемуся уже стереотипу трудно противостоять, противостоять в данном случае значит идти наперекор общему течению и в каком-то смысле даже здравому смыслу. Поэтому мне кажется, что недостаточно просто сказать: «успех — хорошо» или «успех — плохо». Вопрос гораздо глубже и сложней.

Успех кровожаден

Совершенно очевидно, что у успеха есть свои теневые стороны, свои подводные камни, о которые судно нашей жизни с легкостью может разбиться, а затем дать течь и, может быть, даже пойти ко дну. Причем это касается не только христиан с нашим «особым» мировосприятием и мировоззрением, а любого, даже самого «обыкновенного» индивидуума. Как часто можно видеть, насколько успех надмевает, наполняет человека тщеславием, заставляет думать о себе неизмеримо лучше, нежели о других. Чем выше уровень достигнутой успешности, тем выше и риск: успешный теряет чувство реальности окружающего мира, кажется себе неким полубогом из античной мифологии, жителем Олимпа, доступ на который открыт лишь крайне ограниченному количеству избранных. Почему в известной пословице (уходящей корнями в Священное Писание, а именно — в Псалтирь) «прошел огонь, и воду, и медные трубы»10 на последнем месте или иначе — в качестве последнего испытания — предлагаются именно медные трубы? — Потому что они символизируют славу, успех. И нередко тот, кто и в огне не сгорел, и в воде не утонул, и нищету пережил, и трудностей не убоялся, падает жертвой собственной удачи. Вы не видели людей, которые, пересев в более «высокое» кресло и заняв более обширный кабинет, переставали замечать тех, с кем трудились бок о бок в одной комнатушке еще вчера? Или проще сказать: превращались в изваяния, словно из бронзы отлитые, грозные и для простых смертных неприступные? О таких поразительных, на первый взгляд, изменениях в человеке очень точно писал в одном из своих «миссионерских писем» святитель Николай Сербский: «Его проглотило кресло»11. Не было у вас друзей, которые, «выбившись в люди», постепенно уходили из вашей жизни или, наоборот, вычеркивали вас из своей? Можно, разумеется, сказать, что не были они в таком случае друзьями и нечего, дескать, расстраиваться, но факт остается фактом: они у нас были, а затем мы их потеряли. И если мы оцениваем жизнь в евангельских категориях, то очевидно, что хоть и плохо у нас от этого на душе, но с ними дело еще хуже обстоит, потому что по большому счету это они сами себя потеряли, их тоже что-то проглотило: если не кресло, так что-нибудь другое, а одним словом — успех. Ибо он кровожаден…

Можно ли на основании всего этого сказать, что успешность смертельно опасна, что любое соприкосновение с ней приводит к летальному исходу? Безусловно, нет. Можно лишь констатировать тот факт, что вышеперечисленные «угрозы успеха» реальны и что опыт свидетельствует: вполне уберечься от этих угроз удается немногим.

В гетто лучше?

Мне очень не нравится это страшное выражение — «православное гетто». Все в душе восстает, когда его слышу, такое оно оскорбительное для… православного слуха! И вместе с тем точнее не скажешь. Территориально его не существует, если не считать, впрочем, попыток организовать свои, православные же, поселения, только для тех, кто «не хочет принимать антихриста, ИНН, новые паспорта, участвовать в переписи населения и т.д.» (возможно, есть православные поселения, организованные совсем на иных, здравых началах, но о них, к сожалению, не слышал). Скорее имеет место «сознание гетто». Православных в гетто насильно сегодня никто загнать не сможет, пока что — точно. Но некоторые из нас сами готовы в нем укрыться. И один из способов — именно бегство от успешности, как от чего-то, совершенно не совместимого с христианством. То есть принципиальный отказ от какой бы то ни было самореализации, от жизненного преуспеяния. Крайнее проявление этого отказа зачастую находит свое внешнее выражение либо в увольнении с работы, продаже квартиры в городе и переезде, скажем, в окрестности Дивеева, либо в нарочито неопрятном виде, поношенной, давно не стираной одежде и прочих «анахоретских» признаках. Более сдержанно этот же отказ выражается в занятии положения «серенькой мышки» — так это называют в миру. Оно не так уж и плохо, когда причина его смирение и глубокая внутренняя жизнь, соединенная с молитвенным подвигом. В таком случае оно и не есть уход от активной деятельности, скорее оно является предпочтением деятельности более высокой, ценной, хотя и незаметной для окружающих.

Но совсем другое дело, когда христианин избирает это положение, малодушно «сбегая» от упорного, кропотливого, подчас мучительного труда (в том числе и над самим собой), не желая болезненных столкновений с кем бы то ни было, боясь окружающего мира и его вызовов. Поступая так, христианин просто напросто бросает поле боя, становится дезертиром. И за кем это поле остается? Не за нами, не за Церковью Христовой, а по преимуществу за теми, кто явно или неявно, осознанно или неосознанно противостоит ей. Этого ли желал Христос, посылая Своих учеников в мир,— не для того, чтобы мир приобрести, а для того, чтобы не потерять тех, кто в этом мире может расслышать слово о Нем, слово о вечной жизни и спасении? Не все мы призваны к миссии апостольской, но присутствовать в мире как отличные от этого мира и от того, что в нем царит, и свидетельствовать тем самым о Христе собственной жизнью обязан каждый. В этом долг нашего «малого стада», в этом (может состоять) наш подвиг, и от него мы бежим в том числе, убегая от успеха в принципе, в чем бы он ни заключался.