игумен Нектарий Морозов – Христианство как образ действий (страница 4)
В этом-то вся «хитрость» и заключается ― в умении поставить себя на место другого человека прежде, чем тебя подтолкнет на это место Господь. Поставить и понять, чего бы я на месте этого человека хотел, кого бы я на его месте счел хорошим. А потом «вернуться» назад и постараться самому стать хорошим для других. Все так просто: «не делай другим того, чего не хотел бы себе» и «поступай с людьми так, как бы ты хотел, чтобы поступали с тобой». Настолько просто, что «не понимающий» этого никакого оправдания не имеет. Если, конечно, не слабоумен.
А ведь если взглянуть на нашу современную христианскую жизнь, жизнь людей в Церкви, то оказывается, что все-таки многие «не понимают». И странное открывается зрелище, странное, но такое привычное уже: «плохие» люди, которые пытаются стать «хорошими» христианами, оставаясь «плохими» людьми. Как это? Да очень просто!
Исповедоваться регулярно и всерьез, исследуя все до мелочей (особенно то, сколько раз попил воды после вечерних молитв, не перекрестился, проходя мимо храма, не обратил внимание в постный день на то, что на обертке значилось «может быть, добавлен яичный порошок»), выстаивать продолжительные монастырские службы, исполнять не менее продолжительное молитвенное правило гораздо легче, чем менять себя. И святых отцов читать легче, и четки перебирать, и сопоставлять, как толковал притчу о неправедном управителе один экзегет и как другой. И учиться бесстрастию у аввы Пимена, который, глядя на драку, которую устроили в их монашеском общежитии некоторые нерадивые братия, полагал в своем сердце, что его там нет, тоже легче. Конечно, если бесстрастно нужно относиться к тому, что напрямую не касается нас.
А особенно легко при этом точно, основываясь на превосходном знании Священного Писания и отеческих творений, оценивать других ― в чем они заблуждаются, в чем погрешают, что делают недолжного. И при том востекать день за днем к христианскому совершенству. Больше поститься, больше читать, больше молиться, чаще исповедоваться и причащаться.
И искренне не понимать, почему сердце остается таким пустым и холодным, почему так одиноко и бесприютно на душе, почему не утешает Господь, почему нет того чувства Его присутствия, которое составляло радость святых еще в этой, земной жизни?
Почему? Потому, что все святые были очень разными людьми, но при том ― очень хорошими. И нам было бы хорошо с ними. Они помнили, что скажет Господь праведникам в последний день: «Голоден был, и накормили Меня. Жаждал, и напоили Меня. Наг был, и одели Меня. В темнице был, и посетили Меня». И больше всего боялись, как бы их лично не упрекнул Он в обратном. И делали все, чтобы этого не произошло. А прочее ― уже прикладывалось к тому.
БЛИЖНЕГО ПО ПУТИ В РАЙ НЕ ОБОЙТИ
Мы все — верующие люди — желаем спастись. И, безусловно, что-то для этого делаем: ходим в храм, исповедуемся и причащаемся, постимся, исполняем молитвенное правило, читаем святых отцов. Но при этом сплошь и рядом забываем… об одном человеке, с которым наше спасение связано совершенно неразрывно,— о своем ближнем.
Все тот же эгоизм
Каждый раз, когда наступает Неделя о Страшном суде, я вслушиваюсь в Евангелие за Божественной литургией, и меня словно впервые поражает мысль: желая представить образ этого суда Своим ученикам, Господь указал, по сути, только на одну причину оправдания или осуждения: на отношение к ближнему (см.: Мф. 25, 31-46). Это не значит, разумеется, что других причин как первого, так и второго быть не может. Это свидетельствует лишь о том, что данная — важнее всех прочих.
Почему же на практике так нередко бывает, что ближний оказывается чем-то заслонен от нас — нашими личными «подвигами», нашими обстоятельствами, а на самом деле — нами самими? Объяснение, лежащее где-то совсем на поверхности, очень простое и, без сомнения, верное — виной тому наш самый заурядный, каждому хорошо знакомый эгоизм, как в малом проявляющийся, так и в большом. Говорила некогда об этом замечательная подвижница XIX столетия игумения Арсения (Себрякова): «Мы только тогда можем сказать, что любим человека, когда бываем готовы уступить ему то место, на котором стоим сами. Что это за место? — Весь видимый мир»7.
Но есть и другое объяснение (с эгоизмом также, впрочем, напрямую связанное, но имеющее свои нюансы), на котором хотелось бы остановиться прежде всего,— менее очевидное, но, пожалуй, даже более важное. Мы очень часто… играем. В том числе и в духовную жизнь. Следуем определенным правилам, установленной внешней форме, но гораздо меньше заботимся о подлинном содержании, о чем, быть может, мало, кто подозревает, кроме нас самих. Да и сами-то мы порой об этом даже не задумываемся. Это утверждение может показаться неоправданным преувеличением, о нем захочется сказать — «жестоко слово сие» (ср.: Ин. 6, 60), но поясню свою мысль.
Игрушечная добродетель
Духовная жизнь — до той поры, пока человек не обретет свободу от страстей, не достигнет святости,— являет собой поприще непрестанной внутренней брани, христианин постоянно находится перед необходимостью даже до крови подвизаться против греха (см.: Евр. 12, 4). А это значит — отказываться от того, что стало по-настоящему желанным, поступаться тем, чем он дорожит, раз за разом попирать свою гордость, словом — ножом заповедей Христовых неустанно отсекать сросшиеся с душой, сроднившиеся с ней страсти. До какой степени должен быть христианин в этом упорен и насколько «жесток» обязан быть со своим ветхим человеком? — Можно еще раз повторить: «до крови».
И вот, испытывая свою совесть, решимся ли мы сказать, что это самое «до крови» имеет место в нашей жизни каждый ее день, в каждой ситуации, когда перед нами стоит выбор — свою или Божию волю избрать, своей страсти или заповеди Христовой последовать? Нет. Вряд ли. Но как же мы тогда живем? Разве наша совесть не должна, не умолкая, обличать нас, стыдить, упрекать, лишать покоя? Она и делает это, только человек в своем падшем, поврежденном состоянии, не просто греховен, но и лукав, в первую очередь — с самим собой. И беда в том, что сознаем мы это далеко не всегда, а лишь в какие-то мгновения «просветления», когда наконец услышим голос своего Ангела-хранителя, когда его увещания заглушат немолчную песнь нашего самооправдания.
Вот и бывает подчас, что и службу мы воскресную, а тем более праздничную, не пропускаем, и молитвенное правило неукоснительно совершаем, и душеполезного чтения не оставляем… Но нет в этом настоящего труда, подлинной духовной работы, поскольку с жизнью не сопряжено реальной, не питает ее и, в свою очередь, от нее не питается. И «добродетель» наша выходит на поверку «игрушечной», так что похожи мы, по слову одного святого отца, на древо, украшенное листьями, но не имеющее плодов.
А ближний… Он реален! Его реально надо любить: прощать, уступать, чем-то жертвовать ради него, терпеть, нести его тяготы и не обременять своими. И мы о нем «забываем». Ближние упорно будят нас, но мы так же упорно не хотим просыпаться. Они часто кажутся какой-то досадной помехой: и от молитвы отвлекают, и почитать не дают как следует, и на службе в покое не оставляют — пробираются куда-то, суетятся, толкаются…
«Помилуй учеников моих!»
А между тем, как сказал некогда преподобный Антоний Великий,— «от ближнего жизнь моя или смерть». То есть оттого, как я к нему, ближнему, относился,— от этого и зависит мое спасение или гибель, оправдание или осуждение. Кажется кому-то это слово слишком сильным, но ведь не говорит преподобный тут ничего нового в сравнении с учением Спасителя о Страшном суде, просто свидетельствует о своем личном духовном опыте, о том, что открылось в подвиге и молитвенном Богу предстоянии его просвещенному благодатью сердцу.
Есть замечательный пример такого опыта в одном из Патериков. Некогда игумен со своей братией отправился в другую обитель на тамошний праздник. Отстал ли он по какой-то причине, или же по существовавшей тогда традиции специально удалился от них, чтобы ни они его, ни он их не отвлекали от молитвы и богомыслия суетными разговорами, но только ушли они вперед, а он шел достаточно далеко позади.
И когда он уже довольно был утомлен путешествием через знойную, раскаленную солнцем пустыню, то встретился ему несчастный больной человек, лежавший на дышащем жаром песке и жалобно просивший о помощи — ему нужно было добраться до ближайшего селения. Игумен склонился над ним, с участием расспросил о случившейся беде. И не смог скрыть недоумения:
— А разве не проходили здесь монахи передо мной?
— Проходили,— ответил несчастный.
— Разве они не заметили тебя, не услышали твоих просьб?
— И заметили, и просьбы услышали. Но только сказали они, что торопятся в обитель на праздник и не могут мне ничем помочь…
Восскорбел от такого жестокосердия своих монахов игумен, взвалил на спину болящего и понес его — по той же выжженной пустыне, под тем же палящим солнцем. И хотя уже немолод он был и утомлен дорогой, но вот чудо — с каждым шагом ему становилось все легче нести страждущего, пока ноша его вдруг не сделалась уже совершенно невесомой.
Тогда он невольно обратился назад и увидел Христа, смотрящего ему вослед. И — вот любовь этого дивного старца — не о себе помыслил он в этот момент. А упал перед Спасителем на колени и взмолился: