Игорь Зыгин – Собиратель надежд (страница 14)
Он снова опустил ведро, набрал воды и протянул Аммару. Ведро было тяжелым, теплым от солнца. Вода в нем тихо плескалась, и этот звук был почти музыкальным.
Аммар колебался, глядя то на мутную воду, то в спокойные глаза старика. В голове звучал голос разума – голос Мусы, голос осторожности, голос человека, который хочет дожить до завтра. Но тело кричало. Горло горело. Язык был сухим, как кусок старой кожи.
И этот демон был очень убедителен. Особенно когда во рту было так сухо, что слюна стала вязкой, как смола.
Жажда победила.
Аммар взял ведро, быстро зачерпнул ладонью и сделал несколько жадных глотков, не давая себе времени передумать. Вода оказалась отвратительной на вкус – теплой, с привкусом тины и соли, с каким-то металлическим послевкусием, которое оставалось на языке. Она не утолила жажду, а лишь оскорбила рот, заставив его сжаться от отвращения.
Он тут же пожалел о своей слабости, но было поздно.
И в тот момент, когда он понимал всю глупость своего поступка, он услышал шорох.
Сначала тихий, как шелест ящерицы по камню. Потом более отчетливый – звук шагов по песку. Кто-то приближался.
Из-за скалы вышел человек.
Он был одет в выцветшую одежду кочевника – длинную рубаху цвета пыли и широкие штаны, перехваченные кожаным поясом. Ткань была выношенной, латаной, но чистой. Мужчина был худ и обветрен, кожа его была темной от солнца и изрезанной морщинами, но двигался он уверенно, как человек в своем доме. В руке он держал короткое копье с металлическим наконечником, который тускло блестел на солнце.
– Мир вам, – сказал незнакомец, останавливаясь в десяти шагах.
Его голос был низким, хриплым – голосом человека, который привык говорить мало и по делу. Глаза внимательно изучали Мусу, Аммара и их верблюдов, отмечая каждую деталь – качество одежды, состояние животных, оружие.
– И вам мир, – спокойно ответил Муса, не выпуская ведра из рук.
Его голос не изменился, но Аммар заметил, как старик незаметно сдвинулся – так, чтобы оказаться между незнакомцем и верблюдами. Правая рука Мусы опустилась ниже, ближе к поясу.
– Вы пьете из нашего колодца, – сказал кочевник.
Это был не вопрос, а утверждение. В его голосе не было агрессии, но была твердость – твердость человека, который знает свои права и готов их защищать.
– Мы только хотели посмотреть, есть ли в нем вода, – ответил Муса. – Но она плохая. Мы уходим.
– Этот колодец принадлежит племени Бени-Сакар, – продолжал незнакомец, игнорируя слова Мусы. – Мы не поим чужаков. Даже плохой водой.
– Мы не просим тебя нас поить, – в голосе Мусы появились стальные нотки. – Мы просто проходили мимо. И уже уходим.
Кочевник перевел взгляд на Аммара, на их бурдюки, на двух ухоженных верблюдов. Аммар видел, как работает его ум – оценивая, вычисляя, планируя.
– Вы из каравана? – спросил он, и в этом вопросе была опасность.
Аммар почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Этот вопрос был ловушкой – он знал это инстинктивно, всем нутром. Но знание и понимание – разные вещи. А страх и желание показать себя с лучшей стороны – еще более разные.
Желая показать, что они не беззащитные путники – что за ними стоит сила, – Аммар выпалил раньше, чем успел подумать:
– Да! У нас большой караван, восемьсот человек! Мы идем на север, в горы!
Слова вылетели изо рта сами, прежде чем разум успел их остановить. И сразу же, как только они прозвучали, Аммар понял, какую чудовищную ошибку совершил.
Взгляд кочевника на мгновение блеснул – как блестит металл клинка, когда его извлекают из ножен. Муса медленно повернул голову и посмотрел на Аммара. В его глазах не было ни злости, ни упрека. Только холодная, тяжелая усталость – усталость человека, который видел слишком много человеческой глупости.
И в этот момент Аммар понял все. Он выдал их численность – теперь кочевник знал, что караван большой, но раз они ищут воду, то уязвимый. Он выдал их направление – теперь можно организовать засаду. Он превратил их из случайных путников в цель. В добычу.
– Восемьсот человек… – протянул кочевник, и в его голосе появились хищные нотки. – Богатый караван, должно быть. Много воды, много еды. Много всего.
– Мы беженцы, – твердо сказал Муса. – У нас ничего нет.
– У вас есть верблюды, – усмехнулся кочевник, указывая подбородком на животных. – И женщины. Этого достаточно.
Он развернулся, собираясь уходить. Очевидно, чтобы доложить своим. Аммар видел, как кочевник уже планирует – где устроить засаду, сколько людей потребуется, как лучше напасть на измученный жаждой караван.
– Постой, – голос Мусы был тихим, но остановил кочевника лучше любого крика.
Незнакомец обернулся, нахмурившись.
– Кажется, ты пролил свою воду, – продолжал Муса тем же тихим голосом.
Кочевник непонимающе нахмурился и инстинктивно посмотрел себе под ноги, ища пятна воды на песке.
В этот момент Муса шагнул вперед.
Движение было не быстрым, но плавным и неотвратимым, как движение змеи, которая долго выбирала момент для броска. Аммар даже не успел понять, что происходит. В руке Мусы, непонятно откуда взявшийся, блеснул нож – короткий, широкий, предназначенный не для красоты, а для работы. Удар под ребра – тихий, деловой, без замаха, без театральности. Просто рука двинулась вперед, встретила сопротивление, преодолела его.
Кочевник охнул – удивленно, почти вопросительно. Его глаза расширились, и в них было не столько боль, сколько недоумение. Он посмотрел на рукоять ножа, торчащую из его бока, потом на Мусу, словно пытаясь понять, что именно произошло. Копье выпало из ослабевших пальцев и глухо стукнуло о камень.
Потом его ноги подкосились, и он медленно осел на песок, продолжая смотреть на Мусу с тем же недоумением.
Аммар застыл, не в силах пошевелиться. Все произошло так быстро и буднично, что он не успел даже испугаться. Смерть оказалась не драматичной сценой из героических сказаний, а просто работой. Грязной, необходимой работой.
– Зачем? – выдохнул он, когда обрел дар речи. – Зачем вы это сделали? Мы же могли просто уйти!
Муса присел рядом с умирающим, дождался, пока тот перестанет дышать. Проверил пульс – деловито, без эмоций. Потом вытащил нож, вытер его о плащ убитого и спрятал за пояс.
– Вот тебе еще один урок, Аммар-кожевник, – сказал он, поднимаясь.
Голос его был спокоен, как у человека, который объясняет технику выделки кожи.
– Когда живешь у колодца в пустыне, ты знаешь, что однажды придет день, когда кто-то захочет отнять твою воду. И тогда либо ты убьешь его, либо он убьет тебя. Третьего не дано. Этот человек сделал свой выбор, когда решил, что наши женщины и верблюды принадлежат ему. Не стоит слишком его жалеть.
– Но он же не напал на нас! Он просто…
– Он пошел за подмогой. – Муса спокойно обшарил тело, нашел небольшой мешочек с сушеным мясом и флягу с водой. – Через час здесь было бы человек двадцать. И тогда выбирать пришлось бы не между его жизнью и нашей безопасностью, а между его жизнью и жизнями всего каравана.
Он протянул флягу Аммару.
– Вот. Теперь можешь попить. Эта вода хорошая.
Аммар машинально взял флягу, но пить не мог. Его трясло – не от страха, а от понимания. В животе неприятно заурчало, напоминая о выпитой дрянной воде.
– Я виноват, – сказал он тихо. – Если бы я не болтал…
– Ты виноват, – согласился Муса без злости. – Но не в том, что думаешь. Ты виноват в том, что не подумал прежде, чем говорить. А убить его я бы все равно пришлось. Просто сделал бы это раньше.
Муса вздохнул и оттащил тело за скалы. Забросал его камнями и песком – не из уважения к мертвому, а чтобы не привлекать падальщиков.
– Пойдем, – сказал он, вернувшись. – Нам здесь больше нечего делать. И нужно торопиться. У него могли быть друзья поблизости.
Они сели на верблюдов и поехали обратно к каравану. Аммар ехал молча, пытаясь осознать то, что произошло. Он видел смерть раньше – видел ее в глазах раненого на холме, в пустых глазницах мертвого младенца, которого несла его мать в первый день пути. Но он никогда не видел, как жизнь отнимают – так просто, так обыденно, как будто это часть повседневной работы.
И самое страшное – он чувствовал себя соучастником. Если бы не его болтливость, этот человек, возможно, остался бы жив. Они бы просто разошлись – кочевник к своему племени, они к каравану. Никто никого не убивал бы.
– Муса, – сказал он наконец. – А если бы я промолчал?
– Тогда он ушел бы и рассказал своим, что видел двух путников у колодца. Богато одетых, с хорошими верблюдами. – Муса не оборачивался, продолжал смотреть вперед. – И они пришли бы за нами. Может, не сегодня, так завтра. А результат был бы тот же.
– То есть, он был обречен с самого начала?