Игорь Зыгин – Собиратель надежд (страница 13)

Напряжение в караване росло как песчаная буря – сначала незаметно, потом всё сильнее, пока не становилось осязаемым. Оно висело в воздухе, как пыль, поднятая тысячей ног. Оседало на лицах, проникало в разговоры, превращая обычные слова в колючие шипы. Утром люди просыпались с такими лицами, словно всю ночь жевали песок.

Даже верблюды чувствовали это напряжение. Они стали беспокойнее, чаще оглядывались по сторонам, и их обычная флегматичная походка приобрела какую-то нервозность.

Утром Самира, обойдя лагерь широкими, размеренными шагами – так, чтобы все её видели, – объявила то, что многие уже предчувствовали:

– Разведывательные группы отправятся на поиски колодцев.

Это было сказано ровным, деловым тоном, каким объявляют о смене караула или распределении пайков. Но все понимали, что это не плановая вылазка, а гонка со временем. Гонка между их жаждой и скоростью, с которой пустыня могла их убить.

– Сколько групп? – спросил кто-то из толпы.

– Четыре. В разные стороны. – Самира указала на горизонт. – Колодцы есть. Вопрос в том, где именно.

– А если не найдем?

Самира посмотрела на спросившего – молодого мужчину с испуганными глазами – долго и внимательно.

– Найдем, – сказала она наконец. – Потому что другого выбора нет.

И это тоже правда пустыни, – подумал Аммар. Когда другого выбора нет, находишь то, что казалось невозможным.

– Аммар, ты идешь со мной, – сказал Муса, проверяя поклажу на своем верблюде.

Аммар обернулся. Старый погонщик возился с ремнями, но его движения были не суетливыми, а размеренными, как всегда. Если Муса и волновался, то не показывал этого. Голос его был таким же спокойным, как если бы он предлагал прогуляться по городскому рынку.

– А остальные группы?

– Остальные пойдут на юг и восток. Мы идем на север, к тем холмам. – Муса кивнул в сторону скалистых возвышенностей, видневшихся на горизонте, размытых дрожащим воздухом. – Самира дала мне карту, на которой отмечен старый колодец. Говорит, «где-то тут».

Он неопределенно махнул рукой в сторону холмов, и в этом жесте была такая обыденность, словно речь шла о поиске потерянного сандалия, а не источника жизни.

– «Где-то тут» – это точно? – Аммар попытался сделать голос легким, но не очень получилось.

– Настолько точно, насколько могут быть точными карты пятидесятилетней давности в пустыне, которая меняется каждую бурю. – Муса усмехнулся, но без веселья. – Посмотрим, что это за «тут». Может, повезет. А может, просто устроим верблюдам прогулку.

– А если не повезет?

Муса остановился, выпрямился и посмотрел на Аммара. В его глазах мелькнуло что-то – не злость, не раздражение, а что-то более глубокое. Усталость человека, который слишком много раз отвечал на подобные вопросы.

– Если не повезет, Аммар, то к вечеру у каравана будет на одну проблему больше, а у тебя и меня – на одну попытку меньше. Но мы этого пока не знаем. Поэтому давай сосредоточимся на том, что знаем. А знаем мы то, что там, – он кивнул на холмы, – есть место, где когда-то была вода. И может быть, она там еще есть.

Аммар кивнул, чувствуя укол гордости, смешанный с тревогой. Муса больше не считал его беспомощным горожанином – иначе не взял бы с собой в разведку. Он стал частью механизма выживания. Но какой частью? Полезной или той, которая может сломаться в самый неподходящий момент?

– Возьми больше воды, – тихо сказала Фатима, протягивая ему дополнительный бурдюк. – И не делай ничего геройского.

– Геройского? – Аммар улыбнулся. – Я же всего лишь иду искать колодец.

– Именно поэтому. – Она поцеловала его в щеку. – Герои в пустыне долго не живут.

Они ехали молча около часа, удаляясь от основной колонны каравана. Аммар уже уверенно сидел на верблюде – не отвлекаясь на то, чтобы удержать равновесие, не цепляясь судорожно за седло при каждом шаге животного. Теперь он мог смотреть по сторонам, и пустыня открывалась ему с новой стороны.

Она перестала быть просто однообразным пейзажем – фоном для их путешествия. Аммар начал замечать детали, которые раньше ускользали от его внимания. Как ветер рисует узоры на дюнах – не хаотичные, а подчиненные какой-то неведомой геометрии. Как ящерица замирает на раскаленном камне, почти сливаясь с ним, и только движение глаз выдает живое существо. Как тень от редкого облака скользит по земле быстро и неотвратимо, даря короткое, призрачное облегчение.

Странно, – думал он, покачиваясь в седле. В городе я знал каждый камень на улице, каждую трещину в стене дома, каждого торговца на рынке. А здесь всё чужое, незнакомое – но почему-то не враждебное. Словно пустыня не прячется от меня, а просто ждет, когда я научусь её читать.

– Муса, – сказал он, нарушая молчание. – Думаете, найдем что-нибудь?

Старый погонщик не ответил сразу. Он ехал, глядя вперед, и его лицо было сосредоточенным – не напряженным, а внимательным, как у охотника, выслеживающего добычу.

– Пустыня всегда что-то прячет, – ответил он наконец, не поворачивая головы. – Вопрос в том, что именно. Иногда – воду. Иногда – кости тех, кто ее искал.

– Это должно меня успокоить?

– А я и не собирался тебя успокаивать. – Муса наконец посмотрел на него, и в уголках его глаз мелькнула насмешка. – Успокаивают детей перед сном. А ты, надеюсь, уже не ребенок.

– Просто… – Аммар помолчал, подбирая слова. – В городе всегда знаешь, что тебя ждет. Работа, дом, рынок. А здесь…

– Здесь ты живешь по-настоящему, – закончил Муса. – Вот в чем разница. В городе ты существуешь. Как… как механизм в часах. Делаешь свое дело, получаешь свою долю, засыпаешь, просыпаешься, повторяешь. А здесь каждый день может быть последним. И поэтому каждый день имеет значение.

– Оптимистично.

– Я не оптимист и не пессимист, Аммар. – Муса указал на невысокие, выветренные скалы впереди. – Я – погонщик. Я вижу то, что есть. А есть то, что вон та гряда. Колодец должен быть у ее подножия. Карты старые, но скалы редко меняют свое место.

– А если карта врет?

– Тогда мы это выясним. И вернемся к каравану с новым знанием. – Муса пожал плечами. – Знание того, где воды нет, – тоже знание. Иногда даже более ценное, чем знание того, где она есть.

Они спешились у подножия скал и повели верблюдов в поводу. Место было тихое, укрытое от ветра нагромождением камней. Казалось, здесь даже воздух был неподвижен и густ от жары. Звуки приглушались – не было ни свиста ветра, ни скрипа песка под ногами. Только тихое дыхание верблюдов и собственное сердцебиение, которое отдавалось в ушах.

И действительно, через несколько минут они увидели его – сложенный из грубых камней невысокий сруб колодца. Камни были древние, обточенные временем и погодой, покрытые тонкой коркой соли и пыли. Колодец походил на разрушенный алтарь забытого бога, которому когда-то поклонялись люди, чьи имена стерли ветра.

– Нашли! – выдохнул Аммар, и его голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

От радости и предвкушения во рту пересохло еще сильнее. Вода. Там, внизу, в прохладной темноте, может быть, ждет спасение. Может быть, через час мы вернемся к каравану как герои. Может быть…

Муса ничего не ответил. Он подошел к колодцу неторопливо, как подходят к старому знакомому, в намерениях которого не уверены. Присел на корточки и долго принюхивался к воздуху, идущему из глубины. Его лицо было непроницаемо, как каменная маска.

Аммар ждал, чувствуя, как надежда и тревога воюют в груди. Чем дольше молчал Муса, тем сильнее становилось ощущение, что что-то не так.

– Ну что? – не выдержал он.

– Сейчас посмотрим, – спокойно ответил Муса.

Он достал из сумки длинную веревку с привязанным к ней кожаным ведром – старым, многократно штопанным, но прочным. Медленно опустил его вниз, и веревка уходила в темноту метр за метром. Когда она натянулась, раздался тихий, почти постыдный в этой тишине всплеск.

– Есть вода! – не сдержался Аммар, и в его голосе прозвучало такое облегчение, словно он уже пил чистую, холодную воду.

Муса медленно поднял ведро. Движения у него были осторожные, как у человека, который поднимает что-то очень хрупкое или очень опасное. В ведре было немного воды – мутной, с плавающими на поверхности соринками и дохлым жуком, который качался в центре как крошечный черный кораблик.

Старик зачерпнул пригоршню, поднес к лицу, снова понюхал. Его ноздри дрогнули – едва заметно, но Аммар уловил это движение. Потом Муса выплеснул воду на песок, где она впиталась, оставив темное пятно неправильной формы.

– Что вы делаете? – не выдержал Аммар, глядя на это пятно с такой болью, словно Муса вылил его собственную кровь. – Там же вода!

– Вода, – согласился Муса, отряхивая ладони. – Только мертвая. Пить нельзя.

– Но… почему? – Аммар смотрел то на темное пятно на песке, то на ведро с оставшейся водой. Его мучила жажда – настоящая, злая жажда, которая скребла горло наждаком и заставляла думать только об одном. – Мы же можем ее прокипятить! Или… или процедить!

– Эту не прокипятишь, – спокойно ответил Муса. – В ней соль и гниль. Напьешься – живот скрутит так, что кишки через горло вылезут. Сутки будешь корчиться, а потом умрешь от обезвоживания. Быстрее, чем от жажды.

Он посмотрел на Аммара с лукавой усмешкой, и в этой усмешке было что-то безжалостное.

– Но если так хочется… пей. Я тебя держать не буду. Урок иногда лучше доходит через живот, чем через уши.