Игорь Зыгин – Большие люди (Big Men): Как диктаторы грабили, убивали и меняли Африку (страница 4)

В штате ГБР числилось три тысячи сотрудников, но реальная численность была выше – многие работали под прикрытием в министерствах, университетах, даже церквах. Костяк составляли нубийцы – потомки суданских солдат, осевших в Уганде еще в XIX веке – и недавние иммигранты из Руанды: люди без глубоких корней в угандийском обществе, целиком зависевшие от щедрости режима.

Агентов ГБР можно было узнать издалека: темные очки Ray-Ban (точная копия тех, что носили агенты ЦРУ в голливудских фильмах), яркие гавайские рубашки, новенькие «Тойоты» и «Мерседесы» без номерных знаков. Они ездили вооруженными автоматами Калашникова и пистолетами «Браунинг», не подчинялись обычной полиции и могли арестовать любого без ордера.

Главным «новшеством» стал подземный комплекс под зданием ГБР – лабиринт камер и коридоров, соединенный туннелем с президентской резиденцией. По слухам, Амин мог спуститься к особо важным узникам, не показываясь на поверхности. Архитектор проекта, майор Фарук Минава – выпускник британской военной академии Сандхерст, – позже рассказывал, что идею подземных тюрем подсказали израильские консультанты, изучавшие опыт нацистского гестапо.

Аполло Водокелло Лавоко, бывший министр внутренних дел при Оботе, провел в этих подвалах 169 дней. Его воспоминания о «месте, откуда не возвращаются», читаются как «Ад Данте»:

«Камера номер семь называлась «холодильником». Промышленные кондиционеры поддерживали температуру около нуля градусов Цельсия. Заключенных держали голыми. Через два дня у большинства начиналась пневмония.

Камера номер двенадцать – «бассейн». Помещение размером 3 на 4 метра постепенно заполняли водой, нагретой электрическими спиралями до температуры кипятка. Воду добавляли по несколько сантиметров в день. Заключенный мог выбирать – стоять в кипятке или утонуть.

В камере номер пятнадцать пытали молотками. Не для получения информации – просто для удовольствия. Агенты приходили туда после приема марихуаны или местного самогона «варажи». Они говорили, что это «помогает сосредоточиться на работе»».

Легенды рассказывают о специальных «крокодильих ямах», куда сбрасывали живых заключенных, и о холодильниках, набитых отрезанными головами. Лавоко утверждает, что видел головы в морозильных камерах, но «крокодильи ямы» считает выдумкой: «Зачем тратить деньги на экзотику, когда молоток стоит два шиллинга?»

Современные исследователи склонны считать наиболее зловещие детали мифологизацией реальных ужасов. Профессор истории университета Макерере Семакула Кисиро отмечает: «Реальные методы пыток были более прозаичными – избиения, удушения, расстрелы. Легенды о каннибализме и крокодилах появились позже, когда люди пытались объяснить необъяснимое масштабом зла». Но даже скептики соглашаются: масштаб террора был чудовищным.

По субботам в ГБР устраивались массовые казни – кровавый ритуал, который стал визитной карточкой режима. Амин лично отбирал жертв из еженедельных списков, составлявшихся начальниками отделов. Процедура напоминала абсурдную бюрократию: подозреваемых группировали по категориям («интеллектуалы», «племенные враги», «экономические саботажники»), а диктатор ставил галочки напротив имен, как менеджер, утверждающий список сотрудников к сокращению.

Казни происходили во внутреннем дворе здания. Амин наблюдал с балкона своего кабинета на втором этаже, попивая чай «Эрл Грей» и иногда делая замечания палачам: «Этого бить дольше – он еще не раскаялся в предательстве», «Того можно прикончить быстро – он уже понял свои ошибки».

Свидетель тех лет, работавший садовником в соседнем здании, вспоминал: «По субботам оттуда доносились крики до самого вечера. А в воскресенье утром грузовики увозили мешки. Мы знали, что в мешках, но никто не говорил об этом вслух. Даже дома, даже жене».

Тела убитых грузили в военные машины и вывозили за город. Чаще всего их сбрасывали в озеро Виктория или реку Нил. Крокодилы действительно пожирали трупы – это была не садистской выдумкой, а практическим решением проблемы утилизации. К 1975 году рыбаки на озере регулярно находили в сетях человеческие останки.

Террор начался с армии, но быстро распространился на все общество. Первыми жертвами стали офицеры и солдаты из племен ачоли и ланго – политической базы свергнутого Оботе. За первый год правления из армии исчезло около 5000 военнослужащих. Их семьи получали официальные уведомления о «демобилизации по состоянию здоровья», но тела никому не выдавали.

Чистки проходили в казармах Джинджи, Мбарары, Морото. Солдат из «неблагонадежных» племен вызывали на ночные построения и расстреливали прямо на плацу из автоматов Калашникова. Тела закапывали в братских могилах или сжигали в ямах. К концу 1971 года в угандийской армии не осталось ни одного офицера из племен ачоли или ланго выше звания лейтенанта.

Следующей целью стали интеллектуалы. Университет Макерере, основанный в 1922 году и считавшийся «Гарвардом Африки», превратился в зону особого риска. Профессоров хватали прямо с лекций по доносам студентов или коллег. Их обвиняли в «подрывной деятельности», «пропаганде империализма» или просто в «неуважении к президенту».

Доктор Фрэнк Кядондо, профессор политологии, исчез в ноябре 1972 года после лекции о «проблемах демократии в Африке». Его жена получила анонимный звонок: «Ваш муж наговорил лишнего. Он больше не вернется». Семья так и не узнала, где он похоронен.

К 1975 году из 2000 преподавателей и студентов университета около 400 были убиты, 600 бежали за границу, еще 300 сидели в тюрьмах. Учебный процесс фактически остановился. «Гарвард Африки» превратился в руины.

Утром 4 августа 1972 года Амин прибыл на военную базу в западноугандийском городе Торо для обычного инструктажа офицеров. Но вместо стандартного разбора учений он произнес заявление, которое навсегда изменило лицо страны и вошло в историю как один из самых разрушительных популистских жестов XX века.

– Прошлой ночью мне явился Всевышний Аллах, – торжественно объявил президент, стоя перед строем в полной парадной форме. – Всевышний дал мне указание изгнать из нашей страны всех азиатов. Они приехали в Уганду строить железную дорогу из Момбасы в Кампалу. Железная дорога построена. Теперь их миссия завершена, и они должны вернуться туда, откуда пришли.

Офицеры слушали в оцепенении. Азиатское сообщество – 80 тысяч индийцев, пакистанцев и бангладешцев – составляло всего 1% населения Уганды, но контролировало 90% торговли и промышленности. Они владели 5655 зарегистрированными предприятиями, от крупных текстильных фабрик до мелких лавочек. Их изгнание означало экономическое самоубийство страны.

Но Амин рассуждал не экономическими, а политическими категориями. К середине 1972 года его популярность падала. Обещанные демократические выборы откладывались, экономика буксовала, даже в армии росло недовольство. Президенту нужен был эффектный жест, который вернул бы ему поддержку народа и отвлек от реальных проблем.

Азиатское меньшинство стало идеальной мишенью. Они были чужаками – потомками тех, кого британцы привезли в начале XX века для строительства железной дороги «Лунатик-экспресс» от порта Момбаса до озера Виктория. После завершения стройки в 1903 году около 32 тысяч индийских рабочих получили право остаться в Уганде. К 1970-м их потомки контролировали почти всю современную экономику.

Для простых угандийцев азиаты были живым напоминанием о колониальной расовой иерархии: белые управляли, азиаты торговали, африканцы работали на плантациях. После независимости политическая система изменилась, но экономическое неравенство сохранилось.

Угандийский писатель Дэвид Руберангира, живший в те годы в Кампале, вспоминал: «Мой отец тридцать лет работал кассиром в магазине индийца Рамеша Патела. Каждое утро он приходил к восьми, работал до семи вечера, получал 180 шиллингов в месяц. Патель жил в двухэтажном особняке с садом в престижном районе Кололо, отправил троих детей учиться в Лондон, ездил на новом «Мерседесе». Когда Амин объявил, что магазин теперь принадлежит африканцам, отец впервые за много лет улыбнулся».

Амин дал азиатам 90 дней на эвакуацию – достаточно для сбора вещей, но недостаточно для продажи имущества или перевода капиталов. Это было сознательное решение: диктатор хотел захватить азиатскую собственность целиком, а не получить с нее налоги.

Ограничения были драконовскими: каждая семья могла взять с собой не более 120 долларов наличными (около 750 долларов в современных ценах) и 220 килограммов багажа. Банковские счета блокировались, недвижимость конфисковывалась, предприятия переходили под государственный контроль. Фактически 80 тысяч человек лишались всего, что накапливали поколениями.

Процедура эвакуации напоминала организованное унижение. В аэропорту Энтеббе азиатов заставляли раздеваться догола под предлогом таможенного досмотра. У них отнимали обручальные кольца, наручные часы, семейные фотографии – все, что представляло хотя бы минимальную ценность. Женщин принуждали к «гинекологическим осмотрам» в поисках спрятанных драгоценностей.

Хариш Патель, владелец небольшой типографии в Кампале, вспоминал: «Нам сказали, что мы можем взять только самое необходимое. Я упаковал семейный альбом – сорок лет фотографий, свадьба родителей, рождение детей. На таможне солдат вытряхнул все фотографии и сказал: «Это не необходимое». Растоптал их сапогами. Моя дочь плакала три дня».