Игорь Журавлёв – Перестройка 2.0 (страница 34)

— Так точно!

— Как только ты сделаешь первый шаг, то забудешь всё, что я сейчас говорил и делал. Ты никогда не вспомнишь об этом, но всё, заложенное мною в тебя, будешь выполнять беспрекословно, считая это своим собственным решением и убеждением. О нашем разговоре ты будешь помнить только то, что я поблагодарил тебя за твой выбор и пообещал, что ты никогда не пожалеешь о нем. Всё понятно?

— Так точно!

— Кругом! Шагом марш!

Ну, вот так примерно, ребята. Я, Егор Соколов, перед Богом и людьми беру на себя ответственность за то, что я сейчас с вами сделал. Кто-то скажет, что это ужасное насилие над свободой человека. Но эти люди свой выбор сделали сами. Я лишь помог им потенциально стать лучшими в мире солдатами. Кого это объяснение не удовлетворяет — подайте на меня в суд.

После этого я приказал всем построиться в круг и взяться за руки, после чего мы перенеслись в Форос. Где я оставил их на попечение Путина, а сам отправился домой. Нет, не в Москву, к родителям.

Домой я поехал на электричке, с пересадкой в Александрове. Захотелось, знаете, посидеть, подумать, посмотреть на мелькающие за окном деревья и поселки. Вот я и ехал, смотрел, думал.

Несмотря на то, что решил для себя на острове, думал я о том, какое имею право распоряжаться судьбами людей. Вот этих бывших пленников Бадабера, например. Да, они сами сделали свой выбор, я на них не давил. Но подтолкнул их к этому выбору именно я. Но разве они не были уже мертвы в той истории? Разве я не распорядился их жизнью по своему усмотрению уже тогда, когда спас ее?

А с другой стороны, те, кто через шесть лет сделает выбор за всю огромную страну, они какое право на это имеют? И то, что делаю сейчас я, это защита, защита от той нелепицы и предательства, что прокатилось и переломало жизни миллионов людей. А то, что я сделал с мальчишками потом, после их выбора, это подарок им от меня. Всё, что я могу для них сделать. Надеюсь, это им поможет, а, может, кого-то и спасет. От смерти или от позора.

А я еще я думал вот о чем: то, что я делаю, многие будут проклинать. И больше всего те, кто в результате этих моих действий останется жив, не потеряет работу и средства к существованию. Потому что они об этом никогда не узнают. Сейчас им хочется свободы, колбасы и джинсов. Утрирую, конечно. И моя задача заключается в том, чтобы дать им это все. Но так, чтобы они не прокляли эту свободу и того, кто им ее подарил. Как это случилось в прошлый раз. Только им ведь все равно будет мало. Всегда мало. Нашу оппозицию надо воспитывать веками, по крайней мере — десятилетиями, пока они научаться оппонировать власти, не разрушая страну, а созидая и укрепляя ее. А то ведь у нас всякий, получивший диплом о высшем образовании, уже числит себя демократической элитой, а власть — сатрапами. Причем, так будет при любой власти без исключения. Потому что нет политической культуры. Да, собственно, пока еще неоткуда ей взяться. И потому свободу нужно обретать постепенно. Я ненавижу революции, я за эволюционный путь развития. Как в тех же США или Западной Европе. Но для этого нужно время. Много времени. А вот ждать никто не хочет. Тем более скоро возобладает в "свободных умах" на Западе теория о том, что демократию можно насадить путем бомбардировок и внутренних восстаний.

Я не хочу, чтобы плакали матери молодых ребят, погибших в дикой междоусобной войне в Грузии и Абхазии, Азербайджане и Армении, Приднестровье и Молдавии, в Чечне и Дагестане, в Южной Осетии, в России и Украине. Чтобы не было бомжей и беспризорных детей на улицах наших городов. Чтобы девочки не мечтали стать проститутками, а мальчики бандитами.

Вот этого я хочу всем сердцем своим и всем разумением своим и всей душою своею. Если хоть что-то из этого мне удастся воплотить, не допустить, изменить, то это и будет моей наградой. И для того, чтобы хоть что-то из предыдущего сценария не случилось, я готов на многое. В том числе, посылать людей на смерть и убивать самому. И умирать самому. Если не будет другого выхода.

Дверь открыл отец. И сразу, обнимая меня, закричал в сторону кухни:

— Мать! Иди, встречай своего любимого сыночка.

Охая, мама выбежала мне навстречу и обняла, и расцеловала. И засмеялась, парируя отцу:

— Да, это мой любимый сыночек! И твой, кстати, тоже.

Господи, как же это прекрасно — видеть их живыми, моих самых дорогих людей! Я смотрел на них и не мог насмотреться, при этом вспоминая их похороны. И зачем это в голову лезет, они ведь еще долго будут жить. А с моим браслетом, может быть, еще дольше.

Я вновь обнял отца и с силой прижал браслет к голой коже его спины. Он, если тепло, всегда дома ходил по пояс обнаженным. И тут же увидел, как голубое сияние окутало его. Потом взял руку матери и на секунду, как будто случайно, прижал браслет к ее запястью. И снова голубое сияние, исчезнувшее через мгновение.

Конечно, мама стала меня кормить, расспрашивать об учебе в университете. А отец ходил из кухни в комнату и обратно, тоже периодически вставляя несколько слов.

Я видел их радость, я видел их гордость за сына, который — на зависть всем, не курит, не пьет, герой, вернулся с войны целым и с медалями. А сейчас учится не где-нибудь, а в МГУ! Ни у кого из знакомых ребенок не поступил в МГУ, а наш поступил! И сейчас вот, приехал не с пустыми руками, привез из Москвы копченой колбасы и сосисок, и конфет.

— Невесту-то не нашел еще себе там? — это отец.

— Какая еще невеста! — вскидывается мама. — Пусть университет сначала закончит. Успеется еще, никуда невесты не денутся.

Ну, конечно, она-то уж уверена, что за ее сыночка любая с радостью пойдет! Милые мои, хорошие, славные. Я купаюсь в вашей любви и постараюсь никогда не подвести вас. Ведь это и из-за вас тоже я вернулся. Там, в том мире, я стал вашим позором. Простите меня, я так больше не буду.

Глава IV

Да уж, когда Егор Николаевич (а этого парня называть надо именно по отчеству, если такие люди его уважают и к его слову прислушиваются) по прибытии в Форос сказал, что будет тяжело, старшина (а тогда еще сержант) Володя Васильев только улыбнулся. Какие еще могут быть трудности для него, сержанта ВДВ, прошедшего войну и зверства духов в той проклятой крепости? Но сейчас, по истечении шести месяцев с того памятного дня, когда они все приняли решение, он был вынужден еще раз убедиться, что, уж если Егор Николаевич что-то говорит, то это именно так и будет.

Их не просто гоняли, их, можно сказать, гоняли насмерть. Их учили убивать из любого оружия, совсем без оружия, голыми руками и любым предметом, подвернувшимся под руки. Их учили водить любой вид транспорта: от мотоцикла, БТРа и танка, до новейшего вертолета! Конечно, всё это на уровне того, чтобы можно было завести, поехать и стрелять или завести, взлететь и сесть, но, блин, кого же из них готовят? А "тропа разведчика"?[40] А "полоса риска" — участок, который преодолевается под самым настоящим боевым огнём из стрелкового оружия? А упражнения из курса горной подготовки? А переправа вплавь через реку c быстрым течением на подручных средствах? А преодоление проволочного забора под напряжением электрического тока? А ныряние на глубину и освобождение там от оружия и снаряжения? А переправа по канату через реку или горное ущелье в полном боевом снаряжении? А плавание в обмундировании и с оружием? А рукопашный бой с двумя — тремя противниками? А наблюдение за вскрытием трупов в морге?

А учебные классы? Английский язык, топография, история, инфокоммуникационные технологии и системы специальной связи, способы обнаружения слежки и ухода от нее, а ещё…, в общем, замучаешься всё перечислять. Похоже, из них готовят суперсолдат.

Но чаше всего Вовка вспоминает, как их награждали в Кремле. Сам Генеральный секретарь ЦК КПСС, в присутствии министра обороны и других высоких чинов, которых он и не знал, произнес прочувствованную речь. Правда, говорил он долго и путано, так что Вовка толком ничего и не понял, но это всё не важно. А потом министр обороны вручал каждому из них звезду героя Советского Союза, орден Ленина с грамотой от Президиума Верховного Совета СССР, также каждому медаль "За отвагу" и почётный знак воина интернационалиста. А потом зачитали приказ министра обороны о присвоении им внеочередных званий. Всем рядовым присвоили звание сержанта, вольнонаемным — звание младшего сержанта, ефрейторам — старшего сержанта, ему, сержанту — старшину дали. Товарища младшего лейтенанта сделали старшим лейтенантом, а товарищу лейтенанту вручили погоны капитана. С одновременным зачислением их в ряды сил специального назначения КГБ СССР.

И поехали они все по домам, в обещанный полковником отпуск. Он в родную Чувашию, в город детства и юности Чебоксары, который не видел уже шесть лет. Да, именно шесть. Призвали его осенью 1979 года, в ноябре. А в конце декабря, после прохождения курса молодого бойца, он уже был в Афгане. Где в апреле 80-го и попал в плен. Тогда, 10 апреля в ночном бою в провинции Пактия около кишлака Калай-Малай его ранили, и он потерял сознание. Почему его не добили, он удивлялся все пять лет страшного плена. Он спрашивал Бога, почему Тот не дал ему умереть тогда, почему обрек на такие мучения? Почему не позволил моджахедам перерезать ему горло, когда он отказался принять ислам? Ведь это же так просто — умереть и всё, вместо того, чтобы каждодневно терпеть унижения и побои, надрываясь на тяжелой работе! Теперь ему казалось, что он знал ответ на этот вопрос: потому что он нужен был для того, чтобы мстить. И будь уверен, Всевышний, я буду верной рукой твоего карающего гнева!