Игорь Журавлёв – Перестройка 2.0 (страница 35)

Он вышел на вокзале в Чебоксарах во всем блеске парадной форма. На плечах — васильковые погоны[41] с золотыми буквами "ГБ" и широкой продольной старшинской лентой. На левой стороне груди — звезда героя Советского Союза, под ней орден Ленина и медаль "За отвагу". Справа — знак воина-интернационалиста и золотая нашивка за тяжелое ранение. На лице шрам от виска до подбородка — подарок от моджахеда, решившего позабавиться над рабом и продемонстрировать друзьям умение владения ножом. И полностью седые волосы у двадцатичетырехлетнего парня.

Чтобы потом уже не терять времени, он решил сразу отметиться в управлении КГБ СССР по Чувашской республике. Взял такси на вокзале, благо деньги есть — выплатили сержантское жалование за все годы, и назвал адрес: улица Карла Маркса, 43. Таксист, глядя на него, всю дорогу пытался приставать с вопросами, на которые Володя отвечал односложно и невпопад. И таксист, в конце концов, отстал. А он смотрел на знакомые с детства улицы, которые уже и не надеялся никогда больше увидеть. Слезы текли по его щекам, а он их даже не замечал. Лишь когда удивился тому, что стал видеть хуже, все как-то смазалось перед глазами, поднял руку и, проведя ладонью по мокрым глазам, понял, что плачет. Стыдливо покосился на водителя, и неловко достав из кармана носовой платок, вытер соленую влагу.

В Управлении встал на учет у капитана, удивленного рассматривающего его документы и откровенно пялившегося на награды, но так ничего и не спросившего (не принято в этом заведении коллег расспрашивать, где они были и за что их наградили), лишь предупредившего на прощание:

— Перед отъездом не забудь отметиться.

И вот он подходит к своему дому — хрущевской пятиэтажке, вспоминая, как радовались родители полученной квартире. Он тогда был классе в третьем, и очень гордился тем, что теперь у него будет своя комната! Старшина Васильев осмотрел старый двор, где на их лавочке сидели уже новые, подросшие пацаны, которые были совсем сопляками шесть лет назад, когда его всем двором провожали в армию, и направился прямо к подъезду. Сегодня суббота и родители должны были быть дома. У подъезда на лавочке, как и положено, сидели бабушки, с которыми он вежливо поздоровался. Они ответили, внимательно рассматривая его, но, кажется, так и не узнали. Да и как узнать в этом седом, худощавом солдате соседского парнишку Вовку Васильева?

Он постоял перед дверью родительской квартиры, не решаясь нажать на звонок и прислушиваясь к доносящимся звукам работающего телевизора. Там, где он сейчас служил, существовала такая секретность, что родители до сих пор ничего о нем не знали. Для них он так и был пропавшим без вести, как им сказали в военкомате еще пять лет назад. И сейчас он подумал, что зря не позвонил заранее отцу на работу, чтобы он маму подготовил к такому сюрпризу. Ведь, говорят, случается, что и от радости сердце не выдерживает. А у нее сердце всегда было слабым. Но теперь уже отступать поздно. Наконец, решившись, он вдавил кнопку и услышал такое знакомое дребезжание.

За дверью послышались шаги, щелкнул замок и дверь открылась. В первое мгновение в этой постаревшей женщине он не узнал маму, которой еще не исполнилось и пятидесяти лет. Но потом сердце его сжалось, и он тихо произнес:

— Мама…

Женщина нахмурилась, как-то нерешительно повела головой, внимательно вгляделась в его лицо и вдруг стала молча падать. Он быстро шагнул вперед и подхватил ее, такую легкую, почти невесомую. И стоял в отчаянии, не зная, что делать.

Из комнаты выглянул отец, и Володя крикнул ему:

— Папа, помоги, с мамой плохо!

Отец сделал несколько шагов:

— Ты кто тако…, ох… Вовка? — мелькнуло узнавание в его глазах.

В этот момент мама открыла глаза и тихо спросила:

— Вова?

— Мама, папа, да я это, я — живой и здоровый!

Потом он сидел на диване в обнимку с ревущей в голос матерью и смотрел на бегающего туда-сюда отца, не знающего, что предпринять и только повторявшего без конца:

— Да что же это, да как же так, мы же уже с матерью тебя в церкви отпели!

На что Володя, улыбаясь, бодрым голосом отвечал:

— Так это же хорошо! Значит, долго жить буду!

В общем, не спали с родителями почти до утра. Рассказал им многое, кроме самых жутких моментов. Ни к чему им это знать. Мать и так чуть в обморок не падала. Рассказал о том, как они подняли восстание, вот только конец этой истории в его рассказе был другой. Не было никакого Егора Николаевича, не было телепортации и прочих чудес. А просто подошли наши войска и всех освободили. А он потом лежал в госпитале, где ему и предложили заключить контракт и поступить в войска охраны Кремля, где сейчас очень хорошо, спокойно, тепло и сытно. И совершенно никакой опасности. А сообщить о себе раньше, ну никак не мог! А что вы хотели? Они же все такую подписку о неразглашении всего-всего дали, что попробуй только лишнее слово скажи! Спасибо, что хоть отпуск дали.

Мама, конечно, переживала. Говорила, что надо бы демобилизоваться и поступить учиться. "Ну, так она просто не знает, что ожидает нашу страну в скором времени", — думал он. И это правильно, пусть и дальше не знает. Дай Бог, этого не допустят их начальники. С Вовкиной, конечно, помощью.

Отец смотрел на его награды, на звезду героя и качал головой: вот это дал сынок! Не посрамил отца! Но когда его взгляд падал на шрам через все лицо и на седую голову сына, глаза его нехорошо прищуривались. Как будто он прямо сейчас собирался отправиться мстить за сына.

Мама же просто тихо плакала, гладя сына по седым волосам и целуя тонкий, загорелый, как и все лицо шрам.

Проснулся поздно, к обеду. И сразу услышал, как мама на кухне что-то готовит. Такое забытое совершенно ощущение, откуда-то из детства. Как будто ничего не было — войны, плена, издевательств, и балансирования на грани смерти. В общем, весь день опять с родителями, можно сказать — весь день в обнимку с мамой, потому что она никак вновь обретенного сыночка отпускать не хотела. Но к вечеру Вовка все же выбрался, хотелось погулять по городу, посмотреть на изменения, встретиться с друзьями. Тем более, уже созвонился с двоими, договорился встретиться на "их" месте. Поскольку никакой гражданской одежды на его сегодняшний размер дома не нашлось, одел новую "афганку", американские берцы, сунул в карман военный билет и отправился смотреть гражданскую жизнь. Ну и влип по самое некуда.

Нет, сначала-то всё шло хорошо. С друзьями посидели, девчонки некоторые подошли из старой юношеской компании. Но уже немного их осталось, кто-то уехал учиться, кто-то женился или вышел замуж, кто-то просто переехал. Но посидели хорошо, душевно. Выпили, конечно, как полагается, столько лет не виделись! А Вовка, если честно, в душманском плену уже и не надеялся, что хоть когда-то увидит их вновь. Чаще всего тогда мечтал он о двух взаимоисключающих вещах. Ему одновременно хотелось умереть, ибо порой сил не было терпеть, и хотелось выжить и мстить, мстить, мстить.

Ну и понятно, что кому-то из компании пришла в голову идея тряхнуть стариной и отправиться на дискотеку, что в клубе неподалеку проходила по выходным. Там сначала тоже все хорошо было, Вован танцевал с девчонками медленные танцы, трясся под быстрые — отрывался по полной. Потом оказалось, что станцевал с подружкой какой-то нового местного авторитета. Ну и вызвали его поговорить на улицу. Он вышел без проблем, оглянулся, ища поддержку от кого-то из своих ребят. И никого не увидел. Они потом, конечно, говорили, что не заметили ничего, думали, он просто покурить со знакомым вышел. Но Вовка их не осуждал, что возьмешь с тех, кто смерти не видел ежедневно?

Тех было семь человек. Тот, с чьей девушкой он танцевал, умело поигрывал с ножиком. Что интересно, так это то, что старшина Васильев смотрел на них и не испытал даже тени страха, был абсолютно спокоен и сосредоточен. Оглянулся, увидел позади стенд, отодрал от него брус и быстро побежал на них. Он ничего не спрашивал, не пытался разобраться, он просто хотел их проучить. И плевать ему было, что их семеро, что у них нож, может, и не один. Всё это не волновало Вовку нисколько. У него была задача, и он должен был ее выполнить. "Интересно", — мельком и как-то отстраненно подумал он, — "это так на меня Афган повлиял?" Врезал брусом по руке с ножом, тот бабочкой взлетел вверх и упал на асфальт. Руку, кажется, сломал. Минус один. Сразу, с разворота, не останавливая руки и продолжая движение, подсек брусом другого под ноги. Тот с размаху грохнулся на спину и ударился головой. Минус два.

Надо отдать им должное, они не разбежались, и остальные пятеро набросились на обидчика. Один получил брусом по лицу, нос Вовка ему точно сломал. Но остальные его все же повалили. Вы думаете, старшина испугался? Как бы ни так, он по-прежнему был абсолютно спокоен и сосредоточен. Вцепился одному в горло и начал методично его душить. Остальные били его ногами и руками, но, странное дело, Вовка различал удары, мысленно констатировал, куда попали на этот раз, но боли не чувствовал. Вообще не чувствовал, нисколько! А потому он бы точно задушил того пацанчика. Насмерть. Если бы вовремя не вмешалась родная милиция и не отодрала его руки от горла уже хрипящего парня. Что было, скажем прямо, не просто. Они-то и дубинкам его колошматили, и ногами били, а он как будто и не чувствовал. И невдомек им было, что он и на самом деле ничего не чувствовал.