Иван смотрит на меня таким взглядом, что мне и вправду, кажется, будто он сумасшедший. Или я «поехал» и всё видится совершенно иным.
– Дурак ты, Антоха, – заключает напарник. – Кто тебе может приклеить ярлык психа, если ты этого не хочешь?
– Логично, – соглашаюсь я, – но ты же приклеил.
Иван улыбается.
– Но ты же не считаешь себя им.
– Не знаю, – честно признаю́сь я.
Моя лоджия – это феноменальное место в квартире. Её ничтожная квадратура вместила в себя столько бесед, исповедей, споров, декламаций и откровений, что, сковырнув один квадратный миллиметр, можно смело садиться, писать книгу.
Моя лоджия – это перекрёсток всех дорог в квартире. Сюда стремятся с полной головой мыслей, с открытой душой, с новым стихотворением или романом.
Но пора, наконец, извлечь некоторые её тайны из бетонных недр.
По воле случая довелось мне общаться с экстрасенсом (хотя сама она предпочитает называться биоэнергетикой).
Человек я любознательный и разговорчивый, потому вопросов много задаю.
Биоэнергетик – сильная, темноволосая женщина тридцати лет. Раскрыла способности сама, без посторонней помощи. Лечила массу всяких болезней, но объяснить свои действия не могла. На тот момент.
– Настя, – спрашиваю, – как ты реагируешь на человека, который беспардонно прерывает твоё сладкое сновидение? Берёт и нагло трясёт за плечо?
– Это не он, а тёмные силы через него, – тут же отвечает Настя. – Значит, или в моём биополе пробоина, или оно после сеанса недостаточно хорошо очистилось…
– То есть осталась связь с больным? – уточняю я.
– Да.
– А если кто-то спрашивает время, когда ты вскакиваешь на подножку трамвая?
– А… Это – фантики.
– Кто? – изумляюсь я.
– Фантики. Вампиры. Люди, которые не могут жить без энергии другого человека.
– По твоим раскладам людей можно разделить на вампиров и доноров?
Немного подумав, Настя отвечает:
– Вполне.
– И большинство этого не осознаёт?
– Думаю, что нет.
– Ты к кому себя относишь?
– Ни к кому. Если даю энергию, то сознательно, как сейчас. Но если беру, то понимаю для чего. В большинстве случаев, конечно, даю…
В другой раз, благо случай подходящий был, довелось нам вернуться к теме. Сухенькое под рукой имелось. Подогретое, с сахаром. Сидим, попиваем нечто похожее на глинтвейн.
– Как объяснить такой момент: набираю я номер Ивана, желая услышать его голос и поделиться снизошедшей идеей глобального порядка, а попадаю аккурат в тот момент, когда он подносит ко рту столовую ложку свежеприготовленного борща?
Настя улыбается.
– Ты, Комиссаров, одними вопросами сыпешь, а разбираться в них других заставляешь.
– Надо же сравнить.
– Хорошо… Попробую. Имей в виду – это моё личное мнение…
– …Основанное на мнениях других! – заканчиваю я.
– Тьфу ты! – злится Настя. – Ты будешь слушать или подтыривать?
– Всё, всё. – Поднимаю руку. – Я весь превратился в большое ухо.
Она успокаивается, две минуты молчит и после говорит.
– Все люди между собой связаны: кто больше, кто меньше, но все. И за свою недолгую жизнь стараются связи укрепить. Бывает, по прошествии лет, о ком-то и думать забыл, а он напоминает о себе самым неожиданным образом… – Настя замолкает, но я чувствую, что сейчас она расскажет личное и важное. – У меня друг детства был, первая любовь. Мы лет восемь дружили. Всё так искренне, честно было, но… Так получилось, что он после армии на другой женился, я за другого замуж вышла… И тут однажды зашла в магазин за чем-то, – уже не помню зачем… Подходят двое мальчиков и спрашивают, как пройти на Маршала Говорова. Я, конечно, объяснила, показала. И только они отошли – вспоминаю, что фамилия-то у друга – Говоров и, самое интересное, – день рождения у него в этот день был… Время идёт, а узелки-ниточки, которые нас связывали, остались…
– И что же делать?
– Не завязывать, не создавать их…
– Эге, нет! – возражаю. – Поскольку все мы общаемся, этого, мадам, не избежать. По-твоему, получается, надо в леса бежать, отшельником становиться!..
– Глупый ты, – треплет она меня по плечу. – Мы подсознательно хотим этих узелков-ниточек. Когда начинаешь осознавать, что они тебе ни к чему, приходит понимание, как этого избежать. Может, для кого-то уединение в лесу как раз и будет самым нужным и необходимым.
– Не понял? – здесь действительно для меня всё стало превращаться в кашу.
– Ты представь, что наш сегодняшний разговор – последний в жизни. И мы больше никогда не увидимся.
Морщу лоб, напрягаюсь, но – тщетно. Не совладать пока с потоком её информации. Пустые слова.
– Улыбки, жесты, эмоции, вино в стакане – всё это никогда больше не повторится.
– Но в жизни и так никогда ничего не повторяется!
– Ошибаешься, мальчик, – говорит она и я действительно чувствую себя скулящим кутёнком. – Всё движется по кругу, пока мы не преодолеем эти препятствия.
Господи! Как она права! Чтобы мы не перебирали в своих жалких умозаключениях и спорах, сколько бы ни потели, доказывая правоту, всё равно остаётся один путь – действие.
Наблюдая за переменами моего лица, Настя ненавязчиво спрашивает:
– Дошло?
– Ага, – говорю я, – немного.
– И когда к любой вещи или человеку начнёшь относиться именно таким образом… – она специально замолкает, предоставляя возможность самому закончить мысль.
Но я молчу. Борюсь с вихрем взбудораженных чувств. И рад последовать её предложению, но что-то подсказывает, что, пока решение не принято, можно сомневаться, пробовать и ошибаться. Пытаться самому постигнуть то, что для неё просто и очевидно. Потому и молчу.
Возвращаясь к нашей классификации, отмечу случай почти канонически комедийной ситуации.
Только мы успокоились после бурных высказываний по поводу заключительной части, едва стрелки настенных часов пересекли отметку три, в котельную вбегает возбуждённый пожарный в чине старшего лейтенанта.
– Так! – орёт он с входа. – Здесь пожар! – тыкает пальцем в две пустые двухсотлитровые бочки из-под машинного масла.
И убегает. Не успев опомниться, имеем возможность лицезреть другого, уже при доспехах и каске.
– Где пожар?! – спрашивает и тянет за собой… шланг!
Одновременно показываем. Я пытаюсь протереть глаза, – может галлюцинация? Но нарисовались ещё четыре бойца со шлангами и огнетушителями и стали импровизированно бороться с пожаром. Вновь появляется лейтенант, смотрит на часы, хмурится.
– Всё! – кричит тот, что с огнетушителем.
Командир фиксирует время, строит ребят перед котлом и начинает вставлять пистоны по всем правилам военной науки – с оскорблениями, угрозами и матами. Потом все быстро сматываются.
Очнувшись, мы замечаем, что всё произошло за пять минут. Но осмысление ситуации пришло позже, где-то через час. Посмеялись от души, как в бесплатном цирке.
…Вернувшись из повествования, поглядываю на будильник, – четыре часа непрерывного писания. Иду в туалет и попутно включаю телефон: теперь можно. Не успеваю как следует сосредоточиться, раздаётся телефонный звонок.
– Пока не обаблюсь – не подойду, – говорю вслух и завершаю начатое.
