Игорь Васильев – Кочегарские хроники (страница 4)

– Ты хочешь сказать, что тебе надо наливать побольше?!

– Да нет, – смеюсь, – до меня позже дошло. Ведь одному, чтобы напиться, в смысле – утолить жажду, надо сделать четыре глотка, например, чая, а мне двух бокалов мало будет…

Иван задумчиво водит пальцем по краешку стакана и говорит мысль, достойную уст самого Великого Кочегара:

– Как мало мы о себе знаем.

– И я о том же. Сашка у него про другое спросил; он любитель вопросиков с подковыркой. «Почему разным людям делают прививки от болезней одинаковыми дозами?» Тот наклоняется к нам и тихо отвечает: «Это просто преступление». И улыбается…

– Это где ты говоришь? – спрашивает Иван.

– Глубинка. Периферия… – Наливаю «кочегарского» чая. – После этого свидеться больше не довелось, но, что характерно, ни разу не угорел за последнее время.

Лёшка советует:

– Сплюнь и постучи по дереву.

– Да, ладно – отмахиваюсь я.

Потом мы ещё пару раз закидываемся в топку и доводим веники до их нормального послебанного состояния. Когда тела начинают дышать порами кожи, мы идём мыться. А на столе, между прочим, остаётся на донышке в большой, учитывая, что есть ещё и маленькая. Пить уже никому не хочется. Разве что Лёшке, но он человек компанейский и не станет употреблять водку в гордом одиночестве, говоря по-кочегарски: «сам на сам».

Безжалостно выливая остатки в дренаж*, мы убираем пустую бутылку под фундамент котла (там негласный склад стеклянной посуды) на случай, если кому-то не хватит до желаемой суммы. Полную Лёшка уносит в кабинет на будущее, не забыв предложить, её откупорить. Иван смеётся и спрашивает:

– Какой смысл тогда было выливать остатки?

Лёша отвечает что-то о бессмысленности жизни и порядка. А я посмеиваюсь про себя: никто не сомневался, что он не остановится на достигнутых вершинах.

– А, может, всё-таки… – смотрит он на нас, стоя на лестнице.

– Лёша! Хочешь – пей, мы подождём. Какие проблемы?

Но Лёша уходит и чувствуется: настроение у него слегка портится.

За проходной, пожав друг другу руки, мы расходимся в разных направлениях.

Сейчас уже нельзя сказать точно, была ли та парилка отправной точкой в моём путешествии по миропониманию или всё случилось, когда родители зачали меня. Своего первого похода к вратам парной я не помню, а все остальные столь же экзотические, как парилка в деаэраторе*, в палатке на берегу реки…

Не осталось у меня такой яркой и детализированной картины. Только череда объединённых воспоминаний. Может так устроена человеческая память – отбирать и ставить изначально то, что помогает ей анализировать будущее. Или же мне свойственно проскальзывать сквозь события, наполняться их флюидами и, спустя промежуток времени, на волне эмоций и переживаний осмысливать содеянное.

«Всё это так, – подтверждает внутренний Голос, – но вспомни беседу тет-а-тет с Великим Кочегаром, мудрым и просветлённым. Разве не он напомнил тебе, что свойство людей теряться в необычайно широкой полосе событий, является просто их естественной реакцией защиты. Мир необъятен и просторен, а ты, как представитель людского рода, не являешься исключением. Ты тоже в какой-то мере пугаешься этой необъятности, хотя и чувствуешь, что она – твой, может быть, единственный приют».

«Это не решает моих проблем и противоречий», – отвечаю я, но Голос, посмеиваясь, уходит.

Пока его высказывание остаётся свежим – спешу зафиксировать на бумаге. Где-нибудь пригодится, если не потеряется среди подобных записей.

Я выхожу на лоджию. Закуриваю. Спешу насладиться панорамой вечернего Города. Это не тяга почувствовать себя частицей, принадлежащей к яркому, огромному, движущемуся и мигающему. Это – необъяснимая тоска, полученная в наследство. Тоска, которую ты вынужден нести на себе, как крест, от которого не избавиться.

И, когда приходит это состояние, – внутренняя чистота и летучесть образов-мыслей, которыми можно с лёгкостью управлять, – надо заваривать чай, садиться за стол, оставляя один-единственный светильник, и писать. Уноситься в мир, тобой создаваемый, где путь вьётся под ногами просто и незаметно, а даже самые мерзкие и отвратительные герои являются частью тебя…

Но здесь раздаётся телефонный звонок.

Хроника № 2

«Выброшу этот телефон, к чёртовой матери!» – твёрдо решаю не подходить к аппарату. Пластмассовый ублюдок звонит уже в семнадцатый раз. Надо же! Не лень кому-то. Как только запас терпения истощается и ноги напряглись, чтобы подняться, – звонки тут же прекратились. Поскольку всё равно собирался вставать, выдёргиваю вилку из розетки и облегчённо возвращаюсь к столу – продолжать работать.

Вообще, телефонные звонки – это особый вид нервирования человеческой цивилизации, хотя при некоторых обстоятельствах оказывают лечебный эффект.

Как-то выпало нам с Иваном семь вахт стоять на Южной площадке (это я сейчас точно говорю, что семь, а тогда думалось – весь сезон вместе оттарабаним). Разговорились о том о сём и, как бы невзначай, сошлись на этих самых звонках.

– Вот, – рассказываю, – случай забавный был. На Динабурге старшим стоял…

– Главное – упомянуть про старшинство. – Иван поднимает палец вверх.

– …Не перебивай, – как бы обижаюсь я. – Часа в два ночи звонит телефон. Кто? Чего? Прикидываю и никак в толк не возьму, но трубку снимаю. А в ней такой жизнерадостный мужской баритон: «Привет, боцман!..»

Иван пьёт чай и после моих слов успевает им поперхнуться. Я терпеливо выжидаю, пока он прокашляется, высморкается и продолжаю:

– Оборудование у нас, сам знаешь, корабельное: пол палубой зовут, а туалет – гальюном. В общем, стараясь попасть в тон, отвечаю: «Привет, старина». После трёхсекундной паузы следует вопрос: «Как ты там, скучаешь?..» Ёлки-палки, конечно, скучаю и спать к тому же хочу! Потому отвечаю: «Ага…» На сей раз пауза больше. «Так, приезжай, – в трубке звучит, – у меня здесь девочки». Раз дело принимает такой оборот, я всякие-разные варианты прокручиваю и перебираю, но отгадать, кто звонит, никак не могу. Спрашиваю: «Куда приезжать-то?..»

Иван громко смеётся. На шум выбегает аппаратчица – у нас, знаете ли, кто долго проработал, ориентируются по слуху, потому что, когда всё работает нормально, то стоит однообразный гул, а коль что-то случается, то всякие шумы вплетаются в общую картину. Вышла, постояла, покрутила пальцем у виска и ушла.

Иван пожал плечами, но смеяться перестал. Пока.

– На том конце провода окончательно созрели для вопроса: «Куда я попал?» И задали. «В котельную, – отвечаю, – куда же ещё». На том всё и закончилось…

Иван разочарованно разводит руками.

– Что же ты, надо было поактивней…

– Какой там! Спать я хотел…

Минуты две сосредоточенно смотрим на водоуказательные колонки*, задрав головы.

– У меня интересней прикол был – говорит Иван. – Кстати, ситуация аналогичная. Представь: глубокая ночь. Я, умудоханный за день всякими-разными делами, спокойно опочиваю в собственной постели… Телефонный звонок. – Он входит в описание ситуации и начинает представление театра одного актёра, где вполне сносно может изобразить себя, постель, телефон, звонок. – Первый я, естественно, не слышу. На второй слабо реагирую, на третий – открываю глаза, на четвёртый…

– Иван, – молю я, – финал, давай финал.

– Ага. – Он прихлёбывает из своей кружки. – Ты меня заставляешь второй раз выходить из образа… Снимаю трубку. Нежный, непорочный девичий голос спрашивает: «Можно говорить?» Я спросонок, не разобрав, что к чему, даю согласие. И здесь начинается. «Вы знаете, – рассказывает, – у меня большие неприятности. От меня ушёл парень, с которым я дружила, и теперь весь смысл жизни улетучился… Я, наверное, покончу жизнь самоубийством…» Представляешь?! Сон, конечно, говоря её словами, улетучился и в порыве души отвечаю: мол, не сто́ит спешить делать скоропалительные выводы; это не конец света и, ни в коем разе, не конец жизни… И вдруг меня осеняет: «Куда звоните? – уточняюсь. Как куда, – девушка удивляется, – в ночную службу доверия. А это квартира, – на автомате сообщаю ей». И всё. Короткие гудки…

– Есть продолжение? – спрашиваю я, потому что такие истории с ним почти никогда не заканчиваются так резко.

– Ага, – кивает Иван. – На следующий день стал вычислять этот самый телефон службы доверия.

– Ну?

– Что, ну? Одна последняя цифра в наших номерах не совпадает, а на станции механики забывают спиртом контакты смазывать. Вот и попадают ко мне. – Он закуривает и продолжает. – Здесь индус какой-то звонил на днях, жаловался, что кушать плохо стал…

Это надо было слышать, каким тоном произносилось «кушать»! Я так сразу на пол лёг от смеха; минут пять успокоиться не мог.

– Ну… Ну!.. Финал!!!

– Чего финал. Говорю: «Вы не туда попали, но у меня, в принципе, время есть, можно пообщаться».

– И согласился?

– А как же. Проблему решили за полчаса.

– Да-а… – выдыхаю я, а на память приходит ещё один звонок. – Дело было там же, в прошлом сезоне, по-моему. Только присел на горшок (а-ля Генуя), настроился. Дело, сам понимаешь, несуетное и требует спокойствия… Телефонный звонок. Как тут не издать вопль огорчения?! Ладно, иду, поднимаю трубку. Медовый женский голос здоровается и тут же переходит к сути дела: «Это номер?» Мои мысли заняты немного другим, но соображают: если есть телефон, значит, есть и номер, правильно? «Да» – говорю. Голос в замешательстве. «Ну, – подбадриваю я, – сообщайте. Я по поводу… массажа, – сообщает. Не понимаю, конечно, какого, но хочу понять, – ну? Можно приходить?..» Быстренько рисую картину в воображении: прекрасная обладательница голоса делает мне массаж. Таиландский. Поскольку такой разворот меня устраивает, то отвечаю: «Конечно». Голос тихо уточняет: «Презервативы с собой брать или у вас есть?..» Сдался, старик, честное слово сдался. «Извиняйте, госпожа массажистка, так вот и так, ошиблись вы номером». А она настаивать не стала и канула куда-то в телефонные провода…