Игорь Васильев – Кочегарские хроники (страница 1)
Андрей Семёнов, Игорь Васильев
Кочегарские хроники
«Не смешите нас кризисом»
Из разговоров на лоджии.
Предыстория
Не сомневайся, о, трезвомыслящий читатель, в достоверности событий, описанных ниже. Будучи знакомы с Антоном Борисовичем Комиссаровым лично, мы, глядя друг другу в глаза, заверяем: он никогда не врёт… По крайней мере, половина рассказанного – чистая правда… Небольшие пятнышки на этом светлом полотне истины – не в счёт.
А если и после наших искренних слов тебя не покинули сомнения, то остаётся признать, что, возможно, ты и прав. Во всём, кроме одного. Это происходило раньше, имеет место сейчас и, сменив имена, города и время, будет свершаться в дальнейшем. Невзирая на наше к этому отношение. И даже твоё, любимый и уважаемый читатель.
Ведь ты наверняка сейчас кем-то любим? По крайней мере, уважаем? Если и в этом не уверен, поступи так, как делаем мы. Прими на двоих семьсот грамм просветительного напитка, после чего добавь на своё усмотрение и, взяв собутыльника за грудки, грозно вопроси: «Ты меня уважаешь?» Ответ развеет все сомнения, что вечно терзают трезвые души и обезвоженный разум.
Именно так собирались поступить и мы, когда в последний раз виделись с Антоном. Не догадываясь о том, что встреча прощальная, мы обрадовались ему не вполне искренне. Да и не обрадовались вообще. А как бы ты повёл себя, о, многотерпимый читатель, когда стол любовно сервирован на последние деньги. Где присутствовали: баночка кильки в томате, огурчики маринованные, маленькие, но вполне крепкие, полбуханки чёрного хлеба, который и есть можно и занюхивать им неплохо, да мелконарезанное сало, не очень солёное, но мягкое. А спирт, в меру разбавленный, только-только вынут из холодильника, и скромная часть его разлита по рюмочкам, к которым ты протянул дрожащую руку. Как вдруг раздаётся звонок и в дверном проёме показывается писатель с рукописью (и ТОЛЬКО с рукописью!) «наисвежайшего шедевра отечественной литературы, мастерски написанного с ноября по май».
Мы вздохнули.
Какой автор не назовёт последнее детище, рождённое в творческих муках – шедевром? А вдумчивый критик признает сию глупость при условии, что нет у них взаимных финансовых претензий? Тебе, привередливый читатель, это известно лучше, чем нам.
Антон же, не обращая внимания на взгляды, не всегда одобрительные, шутил, требовал чаю, не забывая самостоятельно наполнять рюмку благородным спиртом, который стремительно не прибавлялся. А в середине очередной байки прервался, окинул задумчивым взглядом наши небритые лица, молча оделся и вышел. Он всегда был таким. Приходил не званным, уходил, не прощаясь – «джентельмен аглицкий, с берегов туманного Мухозвонска».
Спирт ещё оставался. Мы заварили чай и, обсудив несколько мелких вопросов, прикоснулись к оставленному Антоном «шедевру».
По очереди, листок за листком, мы прочитали его и прервались под стук колёс первого трамвая.
Что сказать? Мы не критики. Нам просто понравилось, и мы не сразу заметили записку, выпавшую из рукописи. Приводим её дословно.
«Мужики!
Между нами была шутливая договорённость: «обрабатывать» труды друг друга и в законченном варианте публиковать под своими именами. Однажды я воспользовался этим правом и, в свою очередь, предлагаю «Хроники». Сможете из них что-нибудь выжать – пожалуйста. Успехов в работе!
Р.S. Может быть, это была наша последняя встреча, я не знаю. Но не теряю надежды встретиться ГДЕ-НИБУДЬ снова!»
«Что ж, – сказали мы, – это заслуживает внимания».
И взялись за работу.
Добавлять и перерабатывать нам пришлось по минимуму. И вашему вниманию всё предстаёт почти таким же, как и нам.
Читай, читатель, наслаждайся, если найдёшь чем. Плюйся, если найдёшь где, а мы пошли пить чай с водочкой, полностью уверенные, что ГДЕ-НИБУДЬ обязательно встретимся с Антохой.
Откуда взялась водочка? Этот вопрос сразу всплывает в твоём возмущённом разуме, всё подмечающий и зрящий в самый корень проблемы, наш невидимый, но всё видящий критик. А мы разве не сказали? Между сто двадцать четвёртой и сто двадцать пятой страницей рукописи лежала прекрасная закладка с водяными знаками. Благодаря ей рассвет казался не таким серым, а предстоящий день – по-настоящему добрым и ласковым. Хотя бы в этом согласись с нами, уважаемый…
История
Я одинок. Это не попытка выжать слезу сочувствия из ваших глаз, – мужественных или прекрасных. Не стремление познакомиться с жалостливой библиотекаршей, чтоб скоротать ночь. Просто – я одинок. Давно и, надеюсь, надолго.
Меня это устраивает.
Людей, которые трудятся в котельной, – тоже, потому что можно поменяться сменами, а то и вовсе не прийти: я добрый, роптать не стану…
И я пишу. С тоски, с вдохновения, от голода, со смеха… С похмелья опять же. В подобном состоянии полёт фантазии достигает очень высоких сфер!
Однажды барышня, что случайно заночевала у меня, спросила:
– Вот ты, Комиссаров, человек неглупый. Кое в чём разбираешься. И послушать тебя интересно, и вообще… – она изнеженно потянулась. – Скажи-ка, гений пустых бутылок, отчего не сходишь в магазин и не купишь пол-литра бархатного пива?
В это время я сосредоточенно пишу, пытаясь проигнорировать вопрос. Но белокурая искусительница не унимается.
– Почему ты, вольнодумец кочегарской братии, не зальёшь пожар в страждущих душах – твоей и моей?
Последняя ниточка великих мыслей ускользает и мне приходится отвечать.
– Потому госпожа обнажённость, что я считаю недостойным оскорблять полёт мыслей с похмелья ничтожными дозами пива. Лучше заварила бы чайку и устроила танец живота. Меня это на романтический лад настраивает.
Госпожа демонстративно фыркает и одевается.
– Извращенец! – бросает она в моё опухшее лицо и уходит, хлопнув дверью.
Я завариваю чай, выкуриваю папироску и, нить былых рассуждений возвращается ко мне.
Я пишу «Кочегарские хроники». «Почему – спросите вы – «кочегарские» и тем более «хроники»?»
А почему нет? Имею полное право.
– Конечно же, Антоша, кто в этом сомневается, – отвечает мне внутренний Голос и добавляет: при условии, что у тебя есть талант.
– А он у меня есть? – любопытствую я.
Внутренний Голос молчит – знак согласия.
– Ну что же, – наконец откликается он, – наверно, стоящее название. Взять хотя бы кочегарских хроников-людей. Есть всякие: уличные, домашние, дворовые. А у тебя конкретно и с достоинством – кочегарские. Красиво. Или «хроники», в смысле «новеллы» – вообще замечательно. Главное – как у великих писателей старины…
Голос удаляется – он не хочет мешать; знаю его, подлеца, его хитрости известны наперёд.
Вторая папироса, свежий чай, дело уверенно движется вперёд. До чего же приятно заполнять своими каракулями девственный лист бумаги. Уноситься к своим героям, открывать дверь в неизвестное и – о, проклятье – возвращаться в обычную суету. Глупо смотреть на надоевшие обои, с трудом понимая, что делаешь здесь, в этом захолустье, на самом краю Галактики?!
– Ты что на работе, что в писании, будто наркоман, – говорят мои коллеги – кочегары. Хотя, выражаясь официальным языком, мы – операторы котельных установок.
– А вы, – улыбаясь, отвечаю им, – вы разве не наркоманы вашей душной прожжённой жизни?
– Не-а, – вяло возражают они, – мы расслабляемся.
– Ага, – киваю я, – каждый день, от получки до аванса и от аванса до получки. А когда же, позвольте спросить, напрягаетесь?!
Коллеги некоторое время уязвлённо молчат, выпивают по полстакана и отвечают:
– Всё равно ты – наркоман.
Я прикуриваю от их сигарет и, пуская струю дыма, говорю: «Я свободен от всего этого, господа. Могу писать, а могу не писать. А вы, достойные хранители и наследники древней профессии, способны непринуждённо отказаться от огненной воды, совершить переворот в судьбе и мировоззрении?!»
Коллеги молчат. Пьют. Подтверждают: «Да, Антоха, ты прав. Давай за это!..»
Я выпиваю и пишу. Пишу, пока не затекает рука и не слипаются от усталости глаза…
Глядя со стороны, можно сказать, что я могу творить только на бумаге. Это не совсем верно.
Вон видите, в углу за старым сервантом, стоит моя самая непревзойдённая прелестница о шести струнах. Ни одна из ночевавших в моей клетушке барышень не может дать такого наслаждения, что дарит потрескавшаяся, с истёртыми ладами гитара. О, как ревниво смотрят на неё хранительницы человеческого рода, когда ко мне приходит вдохновение и я, отринув плотское, прижимаю мою единственную подругу к сердцу. Трогаю струны и изливаю из души самое сокровенное.
Иногда это проходит быстро, а временами затягивается на часы. Тогда соседи, эти безжалостные гонители искусства, стучат о батарею и нецензурно ругаются… Я прощаю их. Что моя тоска, коли их новый «Панасоник» с кинескопом 60 см по диагонали является главным и основным передатчиком великой сути жизни.
Временами, когда очень холодно и нет денег на хлеб, я пью несладкий чай, читая книги. Это, пожалуй, вторая после гитары ценность, которой могли бы разжиться воры в моей квартирке. Но они книг, почему-то не читают. Во всяком случае, за три раза, что они наведывались в моё отсутствие, не взяли ни одной. А зря. Здесь есть хорошие издания Есенина, Цветаевой, прекрасные высказывания Конфуция и Шри Ауробиндо, тома великих просветителей человечества – Гессе, Ричарда Баха, Густава Майринка, Мейстера, Экхарта. Словом, всё то, что мне помогает, даёт силы и энергию. Поддерживает в трудные минуты неуёмной вибрирующей жизни.