Игорь Васильев – Хроники "ОРКС". Том 1 (страница 2)
Голос прозвучал хрипло, надтреснуто — как несмазанная дверь в склепе. Но даже сквозь эту хрипоту проросли знакомые нотки. Надменные. Острые. Высокомерные. Привычная броня, которую она натягивала на себя, даже лёжа с распоротым брюхом у чужого костра:
— Ты кто такой? И с какой стати я ещё дышу?
Фиолетовые глаза — глубокие, как аметисты, в которые вплавили по кусочку голубого льда, — сузились. Вертикальные зрачки хищника сжались в тончайшие щёлки, сканируя незнакомца с безошибочной точностью прицела. Её причёска — розовые, короткие волосы под мальчика, с челкой на лбу и двумя локонами у скул, уложенные в тугую косичку через плечо — которая сейчас просто висела как мокрый кусок шерсти за спиной, выглядит так, будто она только что вышла из боя и забыла поправить макияж. Хотя, строго говоря, так оно и было. Чёрный матовый костюм, обтягивающий торс и открывающий немного кожи на талии по бокам, с шипами на стальных, черных наплечниках и высоким фиолетовым воротником, был местами порван, местами обожжён. Браслеты с фиолетовыми вставками потрескались. Красный пояс с подсумком обуглились. Кожаная, прямая юбка чудом уцелела. Высокие сапоги всё ещё сияли матовой чернотой — хоть что-то не подвело. А под юбкой шорты. Не хватало ещё, чтобы этот беловолосый ублюдок пялился на то, что ему не принадлежит.
Хвост — длинный, чешуйчатый, с костяным наконечником, способным пробить грудную клетку взрослому мужчине, — слабо шевельнулся у её ног. Жалкое зрелище. Обычно он рассекал воздух как боевой хлыст, а сейчас напоминал умирающую змею. Единственный признак того, что она пытается оценить обстановку. И, возможно, готовится к рывку. Раненая, обессиленная, с внутренностями, которые чудом не вывалились наружу — но всё ещё хищница. Всё ещё та, кто когда-то держала в кулаке всех.
Мужчина неторопливо затянулся сигарой. Кончик вспыхнул алым, осветив на мгновение грубые черты лица и ленивую, наглую ухмылку. Он выпустил дым — идеальное, безупречное кольцо, которое медленно поплыло к звёздам, словно издевательский нимб. И ответил.
— Да так, мимо проходил, увидел одну обгорающую дуру на грани забвения и решил: а чего бы и нет? — Он хмыкнул, как будто издевательски. — В хозяйстве пригодится. А ты как, кстати? Выглядишь так, будто пыталась обнять дракона. Голой. И проиграла.
Неферит медленно приподнялась на локте, превозмогая боль. Лицо исказила гримаса — и лишь отчасти от раны. В фиолетовых глазах вспыхнуло раздражение, яркое, почти осязаемое, как статическое электричество перед грозой. Хвост дёрнулся, сминая траву и случайно задев камешек, который улетел в темноту с тихим, обиженным свистом.
— Обгорающую дуру? В хозяйстве пригодится? — Каждое слово она процедила сквозь зубы, как яд. — Я что, по-твоему, кухонный комбайн? Или, может, новое украшение для твоего камина?
Она смотрела на него долгим, оценивающим взглядом — на расслабленную позу ногу на ногу, на сигару в зубах, на наглую ухмылку, которая, казалось, была приклеена к его лицу намертво каким-то особо циничным клеем. Спаситель. Надо же было так вляпаться — быть спасённой тем, у кого манеры тролля и чувство такта как у голодного гризли. Хотя, уж лучше так, чем сдохнуть.
Глубокий вдох. Медленный выдох. Гнев нужно унять. Не сейчас. Она всё ещё слишком слаба. Рана пульсирует, внутри что-то неприятно покалывает, восстанавливая ткани, словно тысячи крохотных муравьёв маршируют строем, сшивая её плоть. Нужно понять, где она и что происходит. А потом уже можно будет решить, убивать этого нахала или пока отложить.
— Ладно. Допустим. — Голос прозвучал сухо, но уже спокойнее. Она отвела взгляд к костру и на ее лице расцвела слегка безумная ухмылка. — Где я? И сколько времени прошло? И если ты скажешь «в аду, детка, и прошла целая вечность», я найду в себе силы испепелить тебя.
Пальцы снова коснулись живота, ощупывая края раны. Та всё ещё была открыта, но явно меньше, чем должна быть. Очень необычно. Она нахмурилась, чувствуя под кожей чужеродное шевеление — микроскопическое, почти неощутимое, но несомненно присутствующее. Как будто внутри завелись крохотные паразиты. Очень, очень трудолюбивые паразиты.
— Что во мне? Я чувствую что-то чужеродное внутри. Отвечай!
— Для начала не дёргайся и ляг обратно, пока твои внутренности не решили познакомиться с внешним миром поближе! — Он снова затянулся, выпустил клуб дыма в ночное небо, и в этом клубе ей на секунду почудился череп. Или это просто игра света. — Я понятия не имею, где мы, но упрыгал я с тобой очень далеко, чтобы уж точно нас не нашли. Знаешь, тащить на себе бессознательную женщину с дырой в животе, от которой разит обжаренной кошкой — то ещё удовольствие. Очень бодрит, рекомендую. Да и не имеет это значения. Утром мы уйдём с этой планеты. А вколол я тебе самое дорогое в галактике средство — наниты. Это микроскопические микроноботы, которые полностью восстанавливают тело любого существа. Хоть человека, хоть хвостатой тиранши с комплексом бога. Если бы не они, ты бы уже удобряла землю.
Неферит замерла на полпути, услышав резкий тон. Что-то в его грубой прямоте заставило её нехотя подчиниться и она медленно опустилась обратно на траву, хотя взгляд остался колючим, цепким, как рыболовный крючок.
— Наниты микроскопические микроноботы, — повторила она задумчиво, пробуя незнакомые слова на вкус. Её цивилизация знала технологии, природную магию, древние реликвии, эфир в конце концов — но ничего подобного. Никаких микроскопических роботов. — Значит, не боги сжалились. Всего лишь машины. — Она издала сухой смешок, ломкий. — А я уж было подумала, что вселенная решила передо мной извиниться.
Она отвернулась, глядя в звёздное небо. На лице мелькнула тень разочарования — или, быть может, уязвлённой гордости. Та, кто всегда рассчитывала только на себя, кто считала себя вершиной пищевой цепочки и повелительницей судеб, оказалась обязана жизнью какому-то грубому чужаку с сигарой и лексиконом портового грузчика. И его микроскопическим друзьям. Какая ирония. Просто восхитительная, унизительная ирония.
Долгая пауза. Костёр потрескивал, выбрасывая в небо снопы искр. Где-то в темноте стрекотали насекомые — или, может, не насекомые, кто их тут разберёт.
— Сколько? — Она снова перевела взгляд на него. Тон сухой, деловой, как при заключении торгового договора на поставку оружия. — Сколько я тебе должна за это «самое дорогое средство»? Я не люблю быть в долгу. Долг — это слабость. А слабость — это смерть. — Она чуть помедлила, изучая его лицо. — И ещё ты сказал: «утром мы уйдём с этой планеты». «Мы» — это кто? Ты и я? С чего ты вообще решил, что я пойду с тобой? Может, у меня здесь ещё остались незаконченные дела. Например, отомстить. Или сдохнуть окончательно. — Она нахмурила брови.
Он ухмыльнулся — на этот раз шире. И в ухмылке этой было что-то такое, от чего даже у неё, повидавшей ужасов, что в кошмарах не приснится, пошли мурашки. Такой, какой бывает, когда понимаешь, что напротив сидит не просто человек, а кто-то гораздо, гораздо опаснее.
— А у тебя есть выбор, ящерица? — Слово «ящерица» он произнёс с таким сарказмом, что оно прозвучало как очень сильное ругательство. — Я вообще-то только, что вытащил тебя с того света. Без гарантии, без страховки, чисто по доброте душевной. Шучу, какая к чёрту доброта? Ты мне нужна. Но ты, конечно, можешь остаться тут, и с тебя я ничего не возьму. Только скажи. Вот только учти пару моментов. Во-первых, к тебе никто не пришёл на помощь. Никто. Ни одна живая душа. Твои верные войны, твои союзники — всех как ветром сдуло. Во-вторых, твои люди уже разбежались врассыпную, как тараканы при включении света, видимо не особо ты их и устраивала. В-третьих, тебя уже разок отделали до смерти. Неужели хочется ещё? Я, знаешь ли, не для этой глупости тебя спасал, чтобы ты через неделю опять нашла приключений на свой симпатичный, хвостатый зад. У меня есть предложение, и, бьюсь об заклад, оно тебе понравится. Если ты, конечно, способна думать о чём-то, кроме гордости. Советую умерить свою хватку дорогуша.
Он снова медленно затянулся сигарой. Его изумрудные глаза сверкнули в темноте, как два зелёных фонаря в ночи — ярко, хищно, неестественно. Как будто сами глубины космоса вглядывались в неё. Неферит почувствовала холодок вдоль позвоночника — острый, отрезвляющий, как лезвие ножа, приставленное к горлу.
Её хвост резко хлестнул по земле, взметнув траву и искры от костра. Огненные точки разлетелись в стороны, как миниатюрный фейерверк. Зрачки сузились в тонкие щёлки — две голубые молнии на фиолетовом фоне. Упоминание о том, что случилось, о том, что все разбежались, — это задело сильнее, чем она готова была показать. Задело глубже, чем рана в животе. Потому что это было правдой. Колючей, гадкой, невыносимой правдой.
— Откуда ты знаешь, что со мной произошло? — Голос стал ниже, опаснее, несмотря на слабость. В нём зазвенел металл, который когда-то отдавал приказы, бросавшие в бой её головорезов. — О, а кто ты такой, чтобы говорить мне о выборе, когда я даже твоего имени не знаю? Ты появляешься из ниоткуда, спасаешь меня, тащишь через полмира, вкалываешь каких-то микроскопических жуков и думаешь, что я просто кивну и пойду за тобой как дрессированная собачка?