Игорь Усиков – Аудитор жизни. Пустые могилы. Полные архивы (страница 8)

Глава 7. Конец кодекса

Юрий Аверин нашёл его там, где и ожидал. Не в главном здании администрации кладбища, не у помпезного склепа Жоры, а в маленьком, покосившемся строении у самого края старого, заброшенного сектора. Не то бывшая сторожка, не то ларёк ритуальных принадлежностей, давно лишённый вывески и окон, с одной-единственной тяжёлой металлической дверью, выкрашенной облезлым суриком. Это было неофициальное «рабочее место» Хирурга, его логово, куда стекалась вся неформальная информация со Степного, где решались вопросы, не предназначенные для протокола и чужих ушей. Место, где вершился его тихий, незримый суд – быстрый и окончательный.

Аверин подошёл к ржавой двери и помедлил, собираясь с духом. Он шёл сюда с тяжёлым сердцем и путаницей в голове. Цифры «159», нацарапанные перепуганным Пушкиным на старой карточке, и туманный намёк Хирурга на «кирпичный завод», где хранят «то, что не горит», не давали ему покоя уже вторые сутки. Он инстинктивно чувствовал, что эти две нити – бухгалтерская ошибка и полумифический тайник – ведут к одному клубку, к самому сердцу тьмы этого города, к секретам Жоры. И Хирург, этот человек-призрак, отошедший от дел старого хозяина, был единственным, кто мог знать дорогу.

– Войди, Аверин, – раздался изнутри глухой, низкий голос Хирурга, словно он знал о приходе гостя задолго до того, как тот сделал первый шаг по гравию.

Аверин толкнул дверь. Внутри царил полумрак. Света не было, лишь слабый отсвет от старого керосинового фонаря, стоявшего на ящике, который заменял стол. В помещении пахло прелой землёй и лекарствами.

Хирург, или, как его знали по паспорту, Дмитрий Иванович Калашников, сидел на старой, скрипучей табуретке. Это был человек-функция, человек-нож: жилистый, быстрый, с лицом, словно высеченным из камня, и глазами, в которых навсегда застыла усталость. Он был тем, кто поддерживал порядок на кладбище, но не по закону, а по «понятиям» – неписаному кодексу чести, которым жили и умирали немногие, избранные в этом прогнившем мире. Для него «понятия» были важнее Уголовного кодекса и тем более – Устава кладбища.

– Сюда зачем пришёл? – спросил Хирург, не поднимая головы, занятый тем, что методично чистил какой-то старый, замшелый армейский нож. – Смерть искать? Здесь её и так хватает.

– Мне нужно знать про «кирпичный завод», – Аверин подошёл ближе. – Про тайник Жоры. И про цифры – сто пятьдесят девять. Это всё связано.

Хирург отложил нож, вытер лезвие о край обтрёпанной телогрейки и посмотрел на Аверина. В его глазах не было ни злости, ни удивления – только безразличие и усталость.

– Связано, – согласился он глухо. – Всё связано. Глина, печь, золото. Да ты и сам всё знаешь. Но зачем тебе лезть туда, куда нормальный человек даже не посмотрит? Твоё дело – бумаги. Закон. А это… это моя война. Или теперь уже его.

Он говорил о Жоре. О Борисе Демидовиче Григорьеве.

– Я могу помочь тебе против Жоры, – Аверин понял, что нужно говорить на языке силы и выгоды. – Теперь он твой враг. Твоя территория…

– Ты не понимаешь, – Хирург едва заметно усмехнулся. – Жора мне не враг. Жора – старый дурак, который потерял нюх. Стал жадным. Стал нарушать Кодекс Жизни.

Он поднялся, и его резкое движение заставило Аверина отступить на полшага.

– Миллион за «ложку», Аверин! Слышишь? За место, которое даже не его! За фальшивый холмик! Это грабёж. Тупой, жадный грабёж. Так нельзя. По понятиям так нельзя! И я ему это сказал! Я не буду мараться об его схемы, не буду прикрывать его наглость! Он не вор. Он – барыга.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в проёме возникла монументальная, грозная фигура Жоры. Он был воплощением дикой, первобытной власти, основанной на страхе и понятии. Широколицый, с густыми, седеющими волосами, массивными руками и взглядом, который с ходу выбивал из человека остатки самоуважения. Он был в своём рабочем облачении – дорогом, но помятом спортивном костюме, и от него несло крепким табаком и яростью. С ним был его телохранитель, Щуплый, тощая, невнятная тень, всегда молчаливо следующая за хозяином.

– Ты, уёбище! – голос Жоры был низким, сиплым рыком. Он едва переводил дыхание, его грудь ходила ходуном. Он был в бешенстве. – Ты мне тут кодексы свои зачитываешь?! Я тебя, мразь, из грязи поднял, место дал, а ты мне спину грызёшь?! И с этим… этим пришлым козлом, который тебе про какие-то урны рассказывает?!

– Успокойся, Демидыч, – Хирург стоял спокойно, даже лениво, словно у него за спиной не стоял разъярённый хозяин города, а гулял летний ветерок. – Я ухожу. Собираю своих и ухожу. Кладбище – твоё. Делай, что хочешь. А я тебе не слуга больше. И уж тем более не прикрытие. Мой заслон здесь больше не стоит.

– Пошёл ты на хер со своим заслоном! – Жора сделал шаг, вытянув вперёд палец, как пистолет. – Ты мне миллион должен! За эти «ложки»! Я всё посчитал! Ты мне заслон тут, сука, устроил, а сам присосался к теме!

– Я тебе ничего не должен, – твёрдо ответил Хирург. – Я брал по своей цене. А твоя цена – грабёж, на который я не подписывался. Теперь бери своих, которые по «договору», по «контракту», по «закону», и пусть они тебе тут чистят.

Жора подскочил к нему, и Аверин инстинктивно приготовился к драке, но Хирург даже не шелохнулся. Жора остановился в сантиметре от его лица, шипя от ярости.

– Ты, сука! Ты пожалеешь, что родился на свет! Я тебя из-под земли достану!

– Это мы ещё посмотрим, кто кого достанет, Демидыч, – Хирург посмотрел на него с нескрываемой, ледяной насмешкой. – Ты только не забывай. Когда закончат чистить тебя, придёт очередь твоих бумажек. Тех, которые ты прячешь там, где думаешь, что не горит. А это… это только вопрос времени.

Жора развернулся. Он был слишком зол, чтобы говорить. Ему нужна была немедленная, физическая расправа, но Хирург не дал ему повода. Он ушёл. Ушёл громко, оставляя за собой не только ржавую дверь, но и руины прежнего порядка. Жора, брызгая слюной, удалился следом, бормоча проклятия, а Щуплый, испуганно взглянув на Аверина, поспешил за хозяином.

Аверин остался один. Хирург, пока его люди собирали немудрёный скарб у задних ворот, подошёл к нему.

– Ты слышал, – сказал он тихо. – Война началась. Жора больше не хозяин. Он – загнанный зверь.

– Тайник, – напомнил Аверин. – Где он прячет то, что «не горит»?

Хирург впервые позволил себе улыбку. Горькую, кривую. Он ткнул пальцем в сторону дымящейся трубы крематория, а потом в сторону видневшегося вдали заброшенного заводского цеха.

– Старая печь. Под левой стенкой, – голос его стал едва слышным шёпотом. – На Кирпичном заводе. Он там всегда прятал. То, что горит, – сжигают. То, что не горит, – хранят.

Он пожал Аверину руку – твёрдо, по-мужски, неожиданно.

– Ты – правильный. Иди своей дорогой. Но теперь ты влез в чужую войну. Запомни: против закона – есть понятие. А против контракта и понятия – нет ничего.

Хирург развернулся и, не оглядываясь, пошёл по влажной земле, скрываясь в тумане. Он ушёл в подполье, забрав с собой свой Кодекс и своих людей. Создав свой «заслон». Старая система рухнула окончательно. Началась война всех против всех. Безумный Жора, потерявший последнего союзника. Расчётливая Тёплая, дёргающая за ниточки из тени. Непредсказуемый Хирург, ушедший в подполье со своими «понятиями». И он, Аверин, посреди этого хаоса. Но теперь у него была цель. Конкретная, осязаемая. Старая печь под левой стенкой. Кирпичный завод. Глина всё помнит.

Он должен был попасть туда. Как можно скорее. Раньше, чем это сделает обезумевший Жора. Или кто-то ещё, кто охотился за секретами старого волка.

Глава 8. Порог доступа

Подвал кулинарного училища пах не ванилью и свежей выпечкой, а потом, кровью и адреналином. В центре импровизированного ринга, очерченного мелом прямо на бетонном полу и освещённого парой тусклых промышленных ламп, двое мужчин вели свой жестокий, первобытный танец. Один – молодой, быковатый, с татуировками, покрывавшими его руки, как синяя чешуя, – атаковал яростно, но бестолково, выбрасывая тяжёлые, размашистые удары. Это был Полигон – Роман Прибытков. Ему едва исполнилось тридцать, но его лицо уже было изуродовано шрамами, а глаза выражали лишь тупую, хищную жадность. Он был из тех, кто привык решать все вопросы ломом и криком. Именно он был новым «мускулом», который Жора нанял для «наведения порядка» после ухода Хирурга, отчаянно пытаясь заткнуть зияющую дыру в своей обороне. Второй, мужчина постарше, лет под пятьдесят, двигался иначе – экономно, почти лениво, уходя с линии атаки лёгкими, кошачьими шагами, словно играя с противником. Это был Александр Полозов, которого знали под кличкой Змей. Ему было сорок шесть, возраст, когда большинство уличных бойцов уже либо лежат в земле, либо доживают век с отбитыми мозгами. Но Змей был другим. Он дрался не силой, а умом. Каждый его блок, каждый уход, каждый короткий, резкий контрудар были просчитаны, как ход в шахматной партии. Он видел противника насквозь – его дыхание, его страх, его слабые места. Он не ломал – он разбирал на части.

Полигон снова ринулся вперёд, целясь в голову. Змей чуть сместился, пропуская кулак мимо, одновременно выбрасывая короткий, почти незаметный удар локтем в солнечное сплетение. Полигон согнулся, издав хриплый, прерывистый стон. Не дожидаясь, пока тот восстановит дыхание, Змей метнул в его лицо короткий, как выстрел, удар, и Полигон рухнул на колени, хватая ртом воздух.