Игорь Усиков – Аудитор жизни. Пустые могилы. Полные архивы (страница 6)

Когда дверь за ним закрылась, Елена Борисовна откинулась на спинку кресла. Маска сползла, обнажив смертельную усталость и застарелый страх. Аверин. Пушкин. Отец. Тёплая. Между этими четырьмя плоскостями её жизнь сжималась, как пресс. Она посмотрела на портрет покойного мужа в серебряной рамке. Она была одна в этой клетке. И не знала, как выбраться.

Глава 5. Работа во тьме

Поздний вечер сгустил тени над Степным кладбищем, превратив старые надгробия в силуэты скорбных монахов. Подъездная дорога к сектору Г, самой заброшенной и глухой его части, была разбита до состояния танкового полигона. Колесов, неряшливый и тяжёлый, как старый валун, вышел из своего казённого УАЗа, хрустнув ботинками по битому кирпичу. Запах сырой глины и прошлогодних листьев бил в ноздри, обещая трудную работу.

– Шевелитесь, копаться некогда! – рявкнул он в темноту, срывая с головы кепку и запуская пальцы в жёсткий, как щётка, ёжик волос.

Из-за деревьев, словно призраки, показались три фигуры. Первый – по прозвищу Кочегар – долговязый, сутулый мужик лет пятидесяти, с лицом, словно высеченным из гранита, вечно чумазый и немой. Он никогда не смотрел в глаза, предпочитая изучать землю под ногами, и в его молчании была звериная, непроницаемая надёжность. Он работал быстро, почти бесшумно, и лопата в его руках входила в глину с лёгким, узнаваемым шорохом.

Вторым был Старик: на вид лет семьдесят, жилистый и тощий, как высохший корень, вечно с «Беломором», выпускал едкий дым, словно миниатюрный паровоз. Его главной привычкой было ворчать – на начальство, на покойников, на погоду, – но работал он не хуже молодых.

Третий, самый молодой, Мелкий, отличался патологической нервозностью и привычкой постоянно озираться, будто ожидая удара сзади. Он был невысок и худ, а его подёргивающийся левый глаз выдавал человека, живущего на грани.

– Иваныч, зачем же так срочно, в ночь-то? – просипел Старик, бросая окурок в лужу. – Место, что ли, припёрло? Каждую ночь, как проклятые…

– Заткнись! – Колесов не терпел вопросов. – Работа есть работа. А тебе, старый пень, какая разница – день или ночь? Четыре ямы. Здесь! – Он, развернув схему, наспех вычерченную Пушкиным, указал пальцем. – Г-14, квадраты 12—15. Чётко между старыми крестами. Так, чтобы ни одна собака не докопалась.

Кочегар уже отбросил свой заплечный мешок и принялся разминать плечи. Лопата в его руках казалась продолжением тела. Мелкий дёргался, держась за рукоять, словно за спасательный круг. Старик подошёл к указанному месту, отмерил шагами.

– Ё-моё, – произнёс он, плюнув. – А земля-то теперь чужая, Иваныч, и мёртвым тесно. На их костях пляшем. Грех.

– Грех – это когда за работу не платят! – засмеялся Колесов хрипло. – А за эту вам заплатят. Тройной тариф. Но если кто-то проболтается…

Он не закончил, но в его глазах вспыхнул такой холодный, угрожающий огонёк, что Мелкий невольно поёжился.

Аверин, замаскировавшись в потрёпанное рабочее пальто, сидел в старом, поросшем кустами склепе в ста метрах от них. Он не сводил глаз с сектора Г. Цифры «159» продолжали жечь мозг. Нельзя было игнорировать этот крик о помощи, отчаянный сигнал. То, что произошло в архиве, было слишком нарочито, чтобы быть совпадением. Пушкин рисковал всем, чтобы передать ему что-то, связанное с «ложками». И это «что-то» вело сюда, к ночным раскопкам.

Он видел, как Колесов распределяет бригаду. Видел их лопаты, движения, слышал отрывистые команды. Он мысленно ставил ёмкие галочки: «тело» – нет, пока нет; «яма» – да, ровно четыре; «цена» – тройной тариф, подтверждено; «молчание» – угроза Колесова принята. Аверин фиксировал детали с методичностью аудитора, собирающего улики.

Работа кипела. Кочегар, словно экскаватор, выбрасывал чёрную, тяжёлую землю. Старик, продолжая ворчать, орудовал мастерком, аккуратно обходя старые захоронения. Только Мелкий спотыкался и тяжело дышал; нервозность возрастала с каждой выброшенной лопатой.

Спустя час появились первые следы: лопата Старика ударилась обо что-то твёрдое и полое.

– Здесь, – прохрипел Старик. – Пусто!

Колесов подошёл. В свете тусклого фонаря виднелся старый, прогнивший деревянный гроб, который копальщики сдвинули, не повредив. Рядом зияла свежая, глубокая яма – готовая принять… что?

– Отлично, – Колесов потер руки. – Забудьте, что вы видели. Здесь никого не хоронили. Здесь просто… ремонт.

В этот момент Аверин понял: «159» – ключ в самом сердце грязной схемы Григорьева. Это было общее условное обозначение в его системе захоронений, замаскированных под старые, забытые могилы – тех самых, что подлежали продаже. Пушкин дал направление: все «ложные могилы» имели обозначение «159».

– Эй, Семён Иванович, – вдруг сказал Мелкий, испуганно указывая пальцем. – Там… там кто-то идёт!

Все замерли. В густой тени деревьев, в нескольких десятках метров, послышался лёгкий, уверенный, неспешный шаг – шаг человека, который знает, куда идёт и чего ищет. Колесов дёрнулся, как от удара током, и погасил фонарь. Кладбище погрузилось в кромешную тьму, полную запаха глины, сырости и сгустившегося, липкого страха.

Глава 6. Начало грязи

Шесть лет назад. Санкт-Петербург. Кабинет в Смольном пах пылью старых интриг и терпким, дорогим парфюмом своей хозяйки. Алиса Тёплая, тогда ещё заместитель председателя Комитета по управлению городским имуществом, стояла у высокого стрельчатого окна и смотрела на серую, свинцовую гладь Невы, по которой, оставляя грязные разводы, ползли редкие баржи. На массивном дубовом столе перед ней лежала пухлая папка с проектом реконструкции старого судоремонтного завода на Васильевском острове. Это были миллиарды бюджетных и частных инвестиций. И десятки голодных ртов вокруг, готовых вцепиться в этот кусок, как стая чаек в брошенный хлеб.

– Проект рискованный, Алиса Петровна, – осторожно заметил её помощник, молодой человек с бегающими глазками и вечно влажными ладонями, чем-то неуловимо похожий на будущего Артура Папенко в Серебровске. – Конкуренты… очень серьёзные ребята. И комитет по охране памятников… там заключение отрицательное, объект имеет историческую ценность…

– Риск – это всего лишь плохо просчитанный план, Серёжа, – Тёплая обернулась от окна, и её лёгкая, почти невесомая улыбка была холодной и острой, как невский гранит в феврале. – У конкурентов есть деньги и наглость. У комитета – принципы и страх перед начальством. А у нас… – она постучала тонким, ухоженным пальцем по обложке папки, – …у нас есть правила игры. И мы их будем писать сами. Мы не будем бороться за проект в лоб. Это грязно и неэффективно. Мы создадим условия, при которых он сам, как перезревший плод, упадёт нам в руки.

– А историческое заключение? Протесты общественности? – помощник, осмелевший от её невозмутимости, задал главный вопрос.

– Общественность имеет право на мнение, Серёжа. Но не имеет права нарушать порядок. Крепкие ребята из «Балтийца» уже объяснили ключевому «общественнику», который пытался поднять волну против сноса, что его личная безопасность не входит в список охраняемых памятников. Он уехал. Уехал тихо. А завод, увы, ночью загорелся, и половина его «исторических» конструкций обрушилась от старости. Чистый несчастный случай. Теперь комитет вынужден будет согласовать снос. Нужно лишь немного направить стихию.

Через полгода проект реконструкции был её. Конкуренты, вложившие миллионы в подготовку, объявили о банкротстве. Комитет по охране памятников получил благодарность от губернатора за принципиальность и бдительность. А крепкие ребята из «Балтийца» – выгодный контракт на «обеспечение безопасности» будущей стройки. Алиса Тёплая получила очередное повышение, премию и негласную репутацию «эффективного кризис-менеджера», способного элегантно решать самые сложные задачи. Никто не заметил крови на её белоснежных, пахнущих дорогим кондиционером, манжетах. Она всегда умела работать чисто. Стерильно.

Серебровск, настоящее.

– …именно поэтому, Иван Сергеевич, перевод районной поликлиники из старого аварийного здания в новое, построенное по федеральной программе на Левобережье – это не просто решение наболевшей социальной проблемы, – голос Алисы Тёплой звучал мягко, убедительно, она сидела в глубоком кожаном кресле напротив временного мэра Горбатько, чуть склонив голову, словно внимательно прислушиваясь к его собственным, только что рождённым гениальным мыслям. – Это ещё и мощнейший имиджевый ход! Вы показываете себя руководителем новой формации, заботящимся о здоровье самых незащищённых слоёв населения! Это оценят! И в области, и выше! Плюс – освобождается прекрасное здание в самом центре города, памятник архитектуры, под… ну, скажем, современный многофункциональный бизнес-центр, который, безусловно, привлечёт в наш город так необходимые инвестиции!

Горбатько слушал, раскрыв рот, и его лицо сияло от восторга. Какая блестящая, своевременная идея! И ведь это он, он сам её придумал! Ну, почти сам. Алиса Петровна лишь немного… подтолкнула, навела на мысль парой наводящих вопросов. Гениально! И поликлиника переедет из развалюхи, и инвесторы придут!

– Правильно! Абсолютно правильно говорите, Алиса Петровна! – он стукнул пухлым кулачком по подлокотнику кресла, входя в раж. – Так и сделаем! Бизнес-центр! Вот чего городу не хватало! Прямо завтра издам распоряжение! Моё решение! Запишите секретарю!