Игорь Углов – Кайран Вэйл. Академия Морбус (страница 15)
Мы похоже шли не в лазарет. А обошли нашу башню, и пошли глубже в недра Дома Костей, по коридорам, которые становились все уже, темнее и пахли не пылью и воском, а сырой землёй и чем-то горьковатым, похожим на полынь. Воздух стал тяжёлым, влажным. Свет исходил не от факелов, а от вмурованных в стены тусклых кристаллов, отбрасывающих мертвенные зеленоватые блики.
Наконец Сирил остановился перед массивной дверью из тёмного, пористого камня, похожего на туф. На ней не было ни ручки, ни замочной скважины — лишь сложная вязь рун, вырезанных прямо в породе. Он приложил ладонь к центру, что-то беззвучно прошептал. Руны вспыхнули тусклым оранжевым светом, и дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая проход.
Запах ударил в нос — густой, сладковато-терпкий, как в оранжерее, но с примесью чего-то металлического и… живого. Не животного. Растительного. Очень старого.
Мы вошли. Комната была круглой, с низким сводчатым потолком. В центре, под самым куполом, где сходились жилы светящихся мхов, росло Дерево.
Точнее, то, что от него осталось. Это был не могучий ствол, а нечто среднее между растением и скульптурой. Основа — все тот же скрюченный, ребристый ствол скелетодрева, но теперь он казался меньше, будто сжался. А на его ветвях, там, где раньше были лишь острые шипы, теперь шевелились… листья. Мягкие, бархатистые на вид, цвета запёкшейся крови и старого золота. Они тихо шуршали, хотя в комнате не было ни малейшего движения воздуха.
И у подножия этого гибрида, на слое тёмного влажного мха, сидел тот самый парень!
Он сидел, скрестив ноги, спиной к стволу. Его руки, больше похожие на корявые, покрытые мягкой коркой сучья, лежали на коленях ладонями вверх. На его «лице» — смутных углублениях в древесной массе — теперь можно было различить нечто, отдалённо напоминающее черты: сглаженные выступы на месте скул, более глубокую впадину для рта. Глаз не было, только две тёмные, влажные щели, из которых сочилась густая, янтарная смола, медленно стекавшая по «щекам».
Он дышал. Медленно, с глухим скрипом внутри ствола. И с каждым его вдохом листья на ветвях слегка вздрагивали.
Рядом с ним, на низком каменном столике, стояли несколько склянок и глиняных чаш с какими-то… субстанциями. А за столиком, спиной к нам, возилась Вердания Чертополох, которую я впервые увидел в лазарете. Она что-то растирала в ступке, не обращая на наш приход никакого внимания.
— Профессор, — тихо произнёс Сирил, нарушая тишину, больше похожую на сон.
— Молчи, — отрезала она, не оборачиваясь. — Он слушает.
«Слушает?» — я осторожно перевёл взгляд на парня. Он не шелохнулся. Но в тишине комнаты вдруг стало слышно не только его скрипучее дыхание и шуршание листьев. Стал слышен… гул. Очень низкий, едва уловимый, идущий не от него, а словно из-под пола, через его корни. Это было похоже на отдалённое биение огромного сердца где-то в самых глубинах.
И тогда тот пошевелился. Его голова, больше похожая на сучковатый нарост, медленно повернулась в нашу сторону. Темные щели-глаза остановились сначала на Сириле, а потом — на мне. В них не было ни любопытства, ни страха. Был лишь глубокий, древний покой и… ожидание.
Из щели, бывшей ртом, вырвался звук. Не голос. Скрип. Как ветка о ветку в безветренную ночь.
— При…нес…ли…
Сирил сделал шаг вперёд.
— Принёс, Элрик. Тот, кого ты просил увидеть.
Я замер. Он просил? Меня? И… они уже узнали его имя? Знают кто он?
Чертополох наконец оторвалась от своей ступки и обернулась. Её зелёные глаза, холодные и внимательные, как у хищной птицы, уставились на меня. Она окинула меня взглядом с ног до головы, будто оценивая не человека, а редкий экземпляр флоры.
— Так вот какой он, — произнесла она своим бархатистым голосом. — Пустошь в человеческом обличье. Интересно.
Слово «пустошь» прозвучало как приговор. Я почувствовал, как кровь отливает от лица. Сирил стоял неподвижно, но я видел, как напряглись мышцы его спины под мантией. Значит, он тоже слышал это слово. И теперь привёл меня на очную ставку.
— Я… не понимаю, — выдавил я, и голос мой прозвучал хрипло и неубедительно даже для моих ушей.
Элрик снова издал скрип. Чертополох, не отводя от меня взгляда, перевела, как синхронный переводчик:
— Он говорит: «Ты пахнешь… как край мира. Как-то, что было до… и будет после. Пахнешь тишиной, в которой замерли все песни».
Внутри у меня всё сжалось в ледяной ком. Голос молчал, затаившись так глубоко, что я почти поверил в его отсутствие. Но его молчание было красноречивее любых слов. Это была правда.
— Я просто ученик, — пробормотал я. — У меня дар… поглощения. Может, он чувствует это.
— Может, — согласилась Чертополох, но в её тоне не было веры. Она подошла ближе, и я почувствовал исходящий от неё запах — земли, трав и чего-то острого. — Твой дар, мальчик, это не просто инструмент. Это состояние. Элрик провёл шесть лет, сросшись с самой основой этого места. Он чувствует его болезнь, его шрамы. И в тебе он чувствует… потенциальное лекарство. Или смертельную инфекцию. Пока не ясно.
Она повернулась к Сирилу.
— Веспер, оставь нас. Мне нужно поговорить с ним наедине. Или… посмотреть, что произойдёт.
Сирил колебался. Его лицо было каменным, но в глазах читался конфликт: долг подчиниться профессору и явное нежелание оставлять меня здесь одного.
— Это… безопасно? — спросил он наконец, и это прозвучало почти по-человечески.
— Безопаснее, чем ты думаешь, — парировала Чертополох. — У него же нет выбора. Уходи.
Сирил бросил на меня последний тяжёлый взгляд — взгляд, полный нераскрытых подозрений и какого-то странного… предупреждения? — и вышел. Дверь закрылась за ним, и тишина снова поглотила комнату, теперь нарушаемая лишь дыханием Элрика и тихим шуршанием листьев.
Я остался наедине с профессором, которая смотрела на меня как на букашку под микроскопом, и с полудревом-получеловеком, который, похоже, видел во мне что-то, чего я сам в себе не видел.
— Подойди ближе, — мягко, но неумолимо приказала Чертополох. — К нему. Не бойся. Он не причинит тебе вреда. Он… хочет понять.
Я сделал шаг. Потом ещё один. Запах Элрика стал сильнее — не гниль, а что-то древнее, древесное, смолистое. Я остановился в двух шагах от него. Его щели-глаза были направлены прямо на меня. Из них по-прежнему сочилась смола.
— Что… что он хочет? — тихо спросил я.
— Он хочет знать, на чьей ты стороне, — ответила профессор, наблюдая за нами обоими. — Сторона тех, кто построил эту тюрьму и кормится её болью? Или сторона… того, что под ней? Стороны жизни, которая хочет быть свободной, даже в таком уродливом виде, как его?
Я молчал. У меня не было ответа. Я был на стороне своего выживания. И всё.
Элрик медленно поднял одну руку. Движение было плавным, но скрипучим, будто давно не смазанные шестерёнки. Он протянул её ко мне. Не для рукопожатия. Его ладонь, больше похожая на сплющенный сук с намёком на пальцы, была обращена вверх. На ней, в центре, пульсировало слабое, тёплое свечение. Не магическое свечение, а… живое. Как свет светлячка, но глубже, словно исходящий из самой сердцевины дерева.
— Возьми, — прошептала Чертополох. — Это не угроза. Это… предложение. Прикоснись к его памяти. К его связи с этим местом. Узнай, что он знает. И дай ему узнать тебя.
Рука дрожала у меня в воздухе. Прикоснуться? К этому? К существу, которое было частью фундамента Морбуса? Это было безумием. Но отказ сейчас, при ней, был бы хуже. Он был бы подтверждением, что мне есть что скрывать.
Я медленно, будто сквозь толщу воды, протянул свою руку. Кончики моих пальцев коснулись его ладони.
Кора была не твёрдой и шершавой, как я ожидал. Она была тёплой, мягкой, как старая, замшелая кожа. И в момент соприкосновения…
Мир рухнул.
Не в обморок. Нет. Просто исчезли стены, исчезла комната, исчезла Чертополох. Я стоял… нет, я не стоял. Я был. В темноте. Но не в пустоте. В темноте, полной жизни. Я чувствовал не ногами, а всем существом — бесконечное, медленное движение вниз. Корни. Миллионы, миллиарды тончайших нитей, пронизывающих камень, пьющих из темных, солёных вод, передающих тихие, немые сообщения снизу вверх и сверху вниз. Я чувствовал их боль — тупую, постоянную, где камень давил слишком сильно. Чувствовал их радость — редкую, сладкую вспышку, когда где-то далеко умирало живое существо, и его разлагающаяся плоть становилась пищей.
И я чувствовал Песню.
Она шла снизу. Из такой глубины, что дух захватывало. Это не были звуки. Это были вибрации. Ритм самого мира. Медленный, мощный, неумолимый. Ритм роста и распада. И в этом ритме была… тоска. Бесконечная, невыразимая тоска по чему-то, что было утрачено. По свету, которого не было в этих глубинах. По гармонии, которую нарушили.
И сквозь эту Песню и боль корней я увидел вспышки. Картины, пропущенные через призму древесного восприятия.