Игорь Углов – Кайран Вэйл. Академия Морбус (страница 17)
— Ситцен, — кивнул я, убирая руку с гримуара. — Шёпоты потерялись?
— Шёпоты никогда не теряются, — она сделала несколько шагов вперёд и села на стул напротив, положив локти на стол. — Они знают, где нужно быть. А здесь, судя по всему, происходит что-то интересное.
— Очистка гримуара, — пожал я плечами, стараясь говорить ровно. — Скучная работа для новичка. Наверное, тебя это не впечатлит.
Она посмотрела на книгу, потом на мои руки. Её взгляд был острым, сканирующим.
— Твои пальцы… они почти белые. И ты сидишь так, будто тебя только что ударили в живот, но пытаешься это скрыть. Это не «скучная работа», Кайран. Это должно быть больно.
Я не ответил. Лгать ей напрямую было бесполезно — она бы это почувствовала. Молчание было лучшей тактикой.
— Ладно, — она откинулась на спинку стула, скрестив руки. — Не хочешь говорить о боли — поговорим о деле. Я слышала, ты попал в поле зрения брата Хельвина. Старый архивариус не просто так раздаёт свои «условно-стабильные» артефакты. Он тестирует. Ищет тех, кто может чистить вещи, не ломая их окончательно.
— Откуда ты знаешь, что он мне это дал?
Она улыбнулась, и в её улыбке не было ничего тёплого — только удовлетворение от правильно собранного пазла.
— У Дома Шёпота есть уши даже в каменных стенах Архива. Особенно когда эти стены принадлежат такому… неоднозначному наследнику, как Кайран Вейл.
— Поздравляю, — проворчал я. — Ты подтвердила, что за мной следят. Это должно было меня удивить?
— Нет, — согласилась она. — Но должно было заставить задуматься. Почему я пришла сюда лично, а не просто записала наблюдение в отчёт?
Я посмотрел ей прямо в глаза. Голубые, ясные, бездонные. В них не было ни насмешки, ни угрозы. Был расчёт. Интерес хирурга, рассматривающего интересную патологию.
— Почему? — спросил я наконец.
— Потому что я думаю, мы можем быть полезны друг другу, — сказала она, понизив голос до шёпота, который всё равно был отчётливо слышен в гробовой тишине архива. — Ты видишь то, что не видят другие. Чувствуешь болезнь системы. Я… я знаю, где искать симптомы. У меня есть доступ к разговорам, к слухам, к тем историям, которые не попадают в официальные отчёты.
Мой внутренний голод на секунду отступил, уступив место холодной настороженности.
— Ты предлагаешь сделку.
— Я предлагаю партнёрство, — поправила она. — Ты — уникальный диагностический инструмент. Я — проводник, который может направить тебя к самым интересным пациентам. Вместе мы можем выяснить, чем на самом деле болеет Морбус.
— А что ты получишь? — спросил я, игнорируя внутренний комментарий.
— Ответы, — просто сказала она. — Моя тётя закончила Морбус десять лет назад. Она была… яркой. Любопытной. Как я. Она вернулась домой пустой. Не повреждённой, не сумасшедшей. Пустой. Как будто кто-то вынул из неё самое главное и оставил только оболочку, которая идеально выполняет все функции. Я хочу понять, что здесь происходит, прежде чем со мной или с кем-то ещё случится то же самое.
В её голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодного анализа. Слабый, едва уловимый тремор — отголосок настоящего страха. И это было убедительнее любой клятвы.
Я снова посмотрел на гримуар. На эту маленькую, больную часть большой болезни.
— Ладно, — сказал я. — Допустим, я согласен. Что за первый шаг?
Она достала из складок мантии небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги и положила его на стол.
— Это список мест и имён. То, что я собрала за первые дни. Аномалии, которые не сошлись в официальных отчётах. Пропавшие предметы, странные «несчастные случаи» в лабораториях, студенты, которые внезапно меняют поведение. Проверь их. Почувствуй. Если твой дар действительно видит болезнь… он должен на них среагировать.
Я взял листок, не разворачивая.
— А ты?
— Я буду искать больше. И создавать нам прикрытие, — она встала. — С завтрашнего дня у нас с тобой совместный проект по межфакультетному сотрудничеству. Изучение малых аномалий в неживых носителях. Одобрено как Домом Костей, так и Домом Шёпота. Всё официально и красиво.
Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась.
— И, Кайран… будь осторожен с этой книгой. Брат Хельвин — не дурак. Если он дал её тебе, значит, ждёт чего-то особенного. Не разочаровывай его.
Она исчезла между стеллажами так же бесшумно, как и появилась.
Я развернул листок. Там было семь пунктов. Аккуратный, почти каллиграфический почерк.
Библиотека, сектор «Запрещённые гимны». Свиток с шифром L-44. После контакта — временная потеря голоса.
Это был не случайный набор страшилок. Это была карта. Карта симптомов.
Я снова положил руку на гримуар. На этот раз я не сопротивлялся голоду, а направлял его. Не просто поглотить, а… разобрать. Как учат на уроках по анатомии проклятий. Я представил, как моя пустота — не пасть, а тонкий скальпель.
Боль сменилась чем-то иным. Холодным, почти механическим процессом. Я чувствовал, как узлы искажения сопротивляются, цепляются за ткань книги. Но мой голод был точнее, острее. Он не пожирал всё подряд. Он вонзался в места соединений, разрывал нити, всасывал гнилую магию, оставляя после себя… пустоту. Чистую, нейтральную пустоту.
Через несколько минут книга перестала «фонить». Искажение исчезло. Но что важнее — я
Я откинулся на стул, вытирая пот со лба. Впервые после «кормления» я чувствовал не просто сытость, а усталость от умственного усилия. Я чему-то научился.
В тот вечер, вернувшись в спальный блок, я попытался заняться учёбой как остальные. У нас была задана теория по стабилизации мана-каналов. Я уселся на свою койку с учебником, пытаясь сосредоточиться на диаграммах и мантрах.
Ничего не выходило.
Я повторял слова, пытался визуализировать потоки энергии внутри себя, как советовал профессор Спирус. Но внутри не было потоков. Там была пустота. Холодная, ненасытная пустота, которая не хотела «циркулировать» или «стабилизироваться». Она просто была.
Леон, заметив мои мучения, посмотрел поверх очков.
— Проблемы с резонансом? — спросил он без особого интереса.
— Что-то вроде того, — пробормотал я, откладывая книгу.
— Не парься. У половины нашего курса каналы кривые от рождения. Для этого и существуют практикумы — чтобы научить обходить собственные дефекты.
Но я знал, что это не дефект. Это иная конфигурация. Я был не сломанным инструментом. Я был инструментом другого типа, для которого не было инструкций.
Когда свет погас и занавески вокруг коек зашелестели, я лёг на спину и уставился в темноту.
— А что мне делать? — мысленно спросил я. — Они будут проверять. Будут заставлять демонстрировать прогресс.
Практикум на следующий день вёл сам Аргус Вербус. Тема: «Выявление и классификация слабых проклятий на предметах повседневного использования».
Нас привели в лабораторию — длинную комнату с каменными столами, на каждом из которых лежал какой-то предмет: перо, кубок, монета, нож.
— Ваша задача, — говорил Вербус, расхаживая между рядами, — не снять проклятие. Ваша задача — идентифицировать его природу, силу и потенциальный вектор воздействия. Дом Костей — это прежде всего аналитики. Мы ставим диагноз. Лечение — задача других отделов.
Мне достался нож. Не боевой, а столовый, с костяной ручкой. На первый взгляд — обычная вещь. Но когда я взял его в руку, я почувствовал слабое, едва уловимое покалывание. Не боль. Скорее, ощущение лёгкого беспокойства, как будто смотришь на что-то неприятное, но не можешь отвести взгляд.
Я закрыл глаза, как делал это с гримуаром. Сконцентрировался. Покалывание стало чётче. Это было не структурное искажение, как в книге. Это было что-то проще. Эмоциональный отпечаток. Страх. Не панический ужас, а тупой, повседневный страх — того, кто боится быть отравленным за собственным столом.
Я открыл глаза и посмотрел на нож. Кто-то много лет ел им, боясь каждой крошки. И этот страх въелся в кость рукояти.