Игорь Углов – Кайран Вэйл. Академия Морбус (страница 16)

Годы. Медленные, как столетия. Сознание юноши не гаснет. Оно растягивается, смешивается с воспоминаниями камня, с терпением дерева. Иногда, очень редко, сверху доносится другой ритм — быстрый, нервный, чужой. Шаги. Голоса. Страх. Злоба. Боль. Все это каплями стекает вниз, всасывается корнями, становится частью фона. Сознание учится их различать. Учится ждать.

И вот — новый ритм. Не похожий на другие. Он не стучит, не суетится. Он… всасывает. Он создаёт рядом с собой тишину. Вакуум, в который затягиваются и боль, и страх, и сама искажённая энергия, питающая корни. Этот ритм подходит близко. Очень близко. Он пахнет… краем. Краем всего. И в нем есть отголосок чего-то старого, знакомого. Чего-то, что обещало когда-то не тюрьму из камня и правил, а нечто иное.»

Картины сменились. Теперь я видел сквозь корни — не глазами, а чем-то вроде эха. Я видел лабиринт каменных труб, по которым текла не вода, а сгущённый магический мрак. Видел, как в эти трубы, словно в канализацию, сбрасываются клубки светящейся паутины — остатки чьих-то заклинаний, обрывки аур, что-то, похожее на слезу. И видел, как в глубине этого лабиринта, в самом его сердце, пульсировало ЧТО-ТО. Огромное, тёмное, жаждущее. Это не была живая сущность. Это был Шрам. Разрыв. Место, где реальность была сшита грубыми, рвущимися нитями. И каждый удар его пульса отзывался болью во всех корнях, во всех камнях, во всем Морбусе. Это и была Сердцевина. Или то, что под ней.

И я понял. Понял то, что знал Элрик. Морбус не просто стоял на древнем месте силы. Он был пригвождён к ране мироздания. И все его правила, его жадность, его «тёмная магия» — все это было не причиной, а следствием. Следствием отчаянной, панической попытки залатать дыру, через которую утекала жизнь, питая что-то ненасытное с той стороны. Они не были тюремщиками из злого умысла. Они были санитарами в горячке, зашивающими рану грязными нитками и кормящими пациента его же собственной плотью, лишь бы тот не умер прямо сейчас.

От прикосновения отдёрнули меня. Не я. Элрик. Его рука дрогнула и упала на колени. Связь оборвалась. Я стоял, задыхаясь, как будто пробежал километр. Перед глазами плыли пятна. В ушах звенело, заглушая шуршание листьев.

Чертополох смотрела на меня все тем же оценивающим взглядом, но теперь в нем появилась тень удовлетворения.

— Ну? — спросила она тихо. — Что увидел?

Я не мог вымолвить ни слова. Горло было сжато. Я кивнул, давая понять, что… увидел. Слишком много.

— Теперь ты понимаешь, — сказала она, и это не был вопрос. — Ты понимаешь, что твой «дар» — это не просто удобный инструмент для Ректора. Это нечто, родственное самой природе этой… аномалии. Ты можешь не лечить симптомы. Ты можешь добраться до болезни.

— Я… я не могу, — прохрипел я наконец. — Я ничего не могу. Я даже ману толком контролировать не умею.

— Научишься, — отмахнулась она. — Или тебя научат. Точнее, попытаются научить быть удобным скальпелем. А ты… ты должен научиться быть хирургом. Тот, кто в тебе сидит… — она сделала паузу, и её взгляд стал пронзительным, — …он, я чувствую, знает разницу. Слушай его. Но не доверяй слепо. Он стар и, возможно, зол. А тебе нужна ясная голова.

Она отвернулась и снова начала что-то растирать в ступке, будто наш разговор был исчерпан.

— Почему… почему вы мне это всё говорите? — спросил я, всё ещё не в силах прийти в себя. — Вы же профессор. Вы часть академии.

Чертополох не обернулась.

— Я — ботаник, мальчик. Моя академия — это жизнь. В любых её формах. А то, что происходит здесь… это медленное, методичное удушение жизни ради сомнительной стабильности. Я наблюдаю. И иногда помогаю интересным экземплярам выжить. Считай, что ты попал в мою коллекцию. А теперь иди. Веспер, наверное, уже сносит дверь. И помни: сегодня ты ничего не видел. Ничего не чувствовал. Просто посмотрел на интересный симбиоз. Понял?

Я кивнул, не в силах говорить. Она махнула рукой в сторону двери. Я повернулся и побрёл к выходу, ноги были ватными. Картины, увиденные через прикосновение Элрика, жгли мозг. Песня земли, боль корней, пульсирующий Шрам в самом основании мира… и моя собственная сущность, которая, оказывается, была не случайным проклятием, а чем-то вроде родственной стихии этому хаосу.

Дверь открылась прежде, чем я до неё дотянулся. За ней стоял Сирил. Его лицо было непроницаемым, но я увидел, как его глаза быстро сканируют меня, выискивая изменения, признаки шока, лжи.

— Ну что? — спросил он сухо. — Узнал что-то полезное?

Я посмотрел на него, и впервые увидел не просто старосту или надзирателя. Я увидел ещё одного заключённого. Заключённого, который так привык к своей клетке, что стал её частью и теперь следил, чтобы другие не пытались её расшатать.

— Да, — хрипло ответил я, отводя взгляд. — Узнал, что даже дерево может страдать. И что наш Дом… мало чем может тут помочь. Только наблюдать и фиксировать.

Ответ, казалось, его удовлетворил. В нём была правильная нота цинизма и бессилия, ожидаемая от новичка Костей.

— Запомни это, — сказал Сирил, пропуская меня в коридор. — Наша сила — в понимании процесса, а не в попытках его изменить. Идём. До ужина ещё есть время. Можешь успеть сделать вид, что готовишься к завтрашним занятиям.

Я пошёл за ним, но его слова пролетали мимо ушей. Внутри всё перевернулось. Страх никуда не делся. Он стал только острее. Но теперь к нему примешалось нечто иное. Не решимость, нет. Слишком рано для неё. Скорее… осознание масштаба. Я не просто прятался от Ректора и пытался обмануть Сирила. Я оказался в самом центре чего-то чудовищно большего. И два древних, искалеченных существа — дух в моей голове и дерево в каменной комнате — смотрели на меня как на какую-то надежду. Или на последнюю спичку, которую можно бросить в пороховую бочку.

И всё это на меня свалилось уже на второй день Академии. Генрих предупреждал меня что тут всем сложно, а мне с моими особенностями ещё сложнее. И я даже и представить не мог всего масштаба… не могу, или не хочу? Но придётся. Отступать я не намерен от своей главной цели — решить проблему своего Дара. Я не собираюсь всю жизнь идти на поводу у Голода!

Глава 10. Бэлла и Голос

На следующий день продолжились уроки, и началась настоящая учёба. Не тем магическим истинам, что преподавали на уроке. А настоящее обучение магии от мудреца древности.

Как раз на уроках я и узнал от своего духа, что он был в древности великим магом, настолько могущественным, что его душа осталась в этом мире, перескакивая от одного мага к другому. Так вот он мне рассказал, насколько ничтожна нынешняя магия. И прямо на уроке я смог повторить «самые простейшие» заклинания его времени. Чем удивил не только профессора, но и вообще всех.

После этого моё доверие к нему выросло, и я попросился к нему в ученики. После этого и началось моё обучение…

Тишина Архива академии Морбус была особого свойства. Это не была тишина отсутствия звука — скорее, звукопоглощение. Звук здесь не отражался от стен, а тонул в них, как в глубокий песок. Воздух пах старым пергаментом, воском и тем особым запахом магии, что напоминал озон после грозы, смешанный с запахом влажного камня.

Я сидел за одним из длинных дубовых столов, заваленных свитками. Передо мной лежал объект моего первого официального задания — гримуар в кожаном переплёте, потемневшем от времени. Метка на сопроводительной табличке гласила: «Фолиант Кельдорских видений. Категория: условно-стабильный. Симптомы: головные боли у смотрящего, спонтанные носовые кровотечения, кратковременная потеря ориентации. Заявка от архивариуса, Брата Хельвина».

Причина, по которой этот мусор отдали новичку, была проста — никто другой не хотел с ним возиться. Гримуары «условно-стабильной» категории были недостаточно опасны, чтобы вызывать панику, и недостаточно ценны, чтобы за них боролись. Они были магическим эквивалентом хронической болезни — не убивает сразу, но медленно отравляет.

Я положил ладонь на переплёт, закрыл глаза и позволил себе почувствовать.

Сначала — обычная волна отвращения. Магия Морбуса всегда была для меня фоновой болью. Но под ней… да. Что-то другое. Что-то липкое и колючее, будто книгу опутали невидимой колючей проволокой. Это было искажение, но не хаотичное. Оно пульсировало с неровным, но узнаваемым ритмом. Как шрам, который ноет при смене погоды.

«Не спеши,» — прозвучало у меня в голове. Голос был тише, чем обычно, словно он тоже прислушивался. «Это не просто порча. Это след. Шов. Посмотри глубже.»

Я втянул воздух и сосредоточился, пытаясь не просто ощутить дискомфорт, а разобрать его на части, как учили на лекции Вербуса о диагностике проклятий. «Разложи симптом на составляющие», — монотонно бубнил он.

Шов. Да. Именно это я и чувствовал. Искажение было не аморфным пятном, а структурой. Сеткой. Узлами, связанными между собой нитями гниющей магии. И узлы эти… они напоминали тот едва уловимый узор, что я видел в фундаменте академии через связь с Элриком. Только в тысячи раз меньше и примитивнее.

Мой собственный голод шевельнулся, почуяв пищу. Я сжал зубы, стараясь удержать его. Не сейчас. Сначала нужно понять.

— Вейл. Неожиданное место для затворничества.

Я вздрогнул и открыл глаза. Бэлла Ситцен стояла в проходе между стеллажами, прислонившись к полке. На ней была её сизая мантия, но капюшон сдвинут назад, и длинные чёрные волосы падали на плечи. Она смотрела на меня с тем же аналитическим интересом, с каким я только что смотрел на книгу.