Игорь Таланов – Большой ход инженера (страница 1)
Игорь Таланов
Большой ход инженера
Глава 1. Два мира
Первый раз это случилось в автобусе.
Артем стоял у поручня, смотрел в окно на февраль - серый, мокрый, с лужами цвета асфальта - и вдруг увидел другое. Долю секунды, не больше: растрескавшаяся равнина под медным небом, горизонт, что-то большое вдали. Потом - снова автобус, снова лужи, поручень в руке.
Он решил, что переработал.
Артему Северцеву было двадцать два года. Он работал инженером-конструктором в небольшом бюро промышленного дизайна и снимал подвальную мастерскую у управдома Петровича за деньги, которые Петрович считал символическими, а Артем - последними. В мастерской стояли три верстака, два токарных станка с барахолки, восстановленных собственными руками, и стеллажи с инструментом. Там он делал то, что считал настоящей работой: чертил машины, которых сам придумывал. Большие, живые, сложные конструкции - шагающие платформы, конденсоры атмосферной влаги, системы рекуперации энергии для движущихся городских блоков. Откуда брались идеи, он не знал. Просто - брались. Рука тянулась к карандашу, и чертеж появлялся сам, будто копировался с чего-то, что он уже видел или еще увидит.
После автобуса - через три дня - равнина мелькнула снова. В очереди в магазине. Секунды две, чуть дольше. Медное небо, треснувшая земля, что-то движущееся на горизонте - большое, многоярусное. Он вышел из очереди, сел на лавку у входа и подышал. Прошло.
Потом еще раз. И еще.
Каждый раз чуть длиннее. Каждый раз чуть отчетливее.
Он читал про мигрени с аурой, про диссоциативные состояния. Ничего не подходило точно. Он был инженером - привык искать объяснение в том, что знал. Объяснения не было.
За день до метро он почти позвонил Лере.
Лера Соколова работала неврологом в городской больнице. Они познакомились три месяца назад: она зашла в подвал из любопытства, когда Петрович показывал ей что-то в соседнем помещении. Постояла на пороге, посмотрела на верстаки, на чертежи, на самого Артема, покрытого машинным маслом и полностью поглощенного схемой. Потом спросила - что он делает.
Он объяснил. Она слушала серьезно, не делала вид, что понимает то, чего не понимает, задавала точные вопросы. Это было неожиданно. Они стали встречаться. Она приносила еду, потому что он забывал есть. Он заходил в больницу между ее дежурствами на пятнадцать минут.
Не позвонил по одной причине: не хотел, чтобы она смотрела на него как на пациента. Три месяца она смотрела на него как на человека.
Решил - пройдет само.
На следующее утро стоял на платформе метро в половину девятого, в толпе людей в пальто и с рюкзаками. Холодный воздух из тоннеля вышиб гул приближающегося поезда.
И увидел равнину.
Не долю секунды - по-настоящему. Медное небо, растрескавшаяся серо-желтая земля, горизонт с чем-то огромным и движущимся. На этот раз он видел детали: трещины шли правильными многоугольниками, как плитка. А на горизонте - многоярусная громадина, ползущая медленно и неотвратимо.
Ноги перестали слушаться.
Он начал оседать. Чьи-то руки подхватили под локоть. Положили на лавочку. Кто-то говорил что-то - далеко, как через воду. Доски под щекой был холодными.
Равнина не уходила.
Он видел одновременно два места: медное небо и движущуюся машину - и кафель платформы, и ноги людей вокруг, и кого-то, кто опускался рядом на колено и говорил: «не трогайте его, я медик, дайте воздух».
Потом медное небо перевесило.
Скорая пришла быстро.
Он знал это, потому что несколько раз возвращался - на секунду, на две. Видел носилки. Видел потолок машины, качающийся в такт езде. Слышал фельдшера:
- В сознании был?
- Частично. На платформе что-то говорил.
- Давление?
- Восемьдесят пять на пятьдесят.
В один из возвратов он попробовал сказать, что в порядке. Получилось что-то нечленораздельное. Фельдшер посмотрел на него и сказал:
- Лежите.
Между этими вспышками - равнина. Медное небо. Движущаяся машина, теперь совсем близко. Он видел ярусы, видел фермы и распорки, видел внизу, под основанием, множество ног, движущихся волнами. Слаженно, плавно, почти беззвучно. По всей верхней части машины что-то поблескивало матово - как чешуя.
Белый потолок. Движение каталки. Яркий свет сверху.
Приемный покой.
Голоса - несколько сразу, деловые, без паники:
- Молодой мужчина, двадцать два года, потеря сознания на платформе метро. Северцев Артем Игоревич, документы при нем. Давление при поступлении восемьдесят пять на пятьдесят, сейчас восемьдесят. Зрачки асимметричные, левый на свет не реагирует.
Над ним нависло лицо - быстрый профессиональный взгляд, два пальца на шею, проверка пульса.
- Кто дежурный невролог?
- Соколова.
- Зовите.
Артем смотрел в потолок и думал о том, что «Соколова» - это редкая фамилия. Или нередкая.
Потом в поле зрения появилось знакомое лицо.
Лера смотрела на него - быстро, как смотрят врачи, когда счет идет на секунды: зрачки, реакция, пульс, дыхание. Потом - на долю секунды - иначе. Узнавание прошло по ее лицу мгновенно, почти незаметно, сразу убранное за рабочее выражение. Только между бровями появилась вертикальная складка, которую Артем знал хорошо.
Она хмурилась так, когда думала о чем-то тяжелом.
- Артем, - сказала она тихо. - Ты меня слышишь?
Он слышал.
Хотел сказать - да, слышу, все нормально, это просто видения, они проходят, не беспокойся. Хотел сказать, но не получилось. Голос не слушался.
- Готовьте КТ, - сказала Лера уже другим голосом - рабочим, ровным. - И реанимацию предупредите.
Каталка снова поехала. Потолок сменялся потолком. Артем смотрел вверх и видел одновременно больничный коридор и медное небо над равниной - они накладывались друг на друга, как два снимка на одной пленке.
Потом медное небо стало плотнее.
Потом больничный коридор истончился и пропал.
Он не почувствовал момента перехода.
Просто в какой-то точке между одним миганием и следующим медицинское оборудование, белые стены и голос Леры исчезли - и осталась только равнина.
Его тело лежало в реанимационной палате городской больницы. Это он узнает позже - от Леры, когда вернется. Трубки, капельницы, монитор с зелеными кривыми. Лера стала лечащим врачом - куратором случая, как это называлось официально. Не передала коллеге, хотя негласная традиция предписывала именно это при личной связи с пациентом. Приходила каждое утро. Сидела рядом. Смотрела на монитор и писала в карту. Иногда говорила вполголоса - ни к кому конкретно.
Все это он узнает позже.
Сейчас он лежал на камне.
Плоском, теплом, слегка шершавом.
Это было первое, что он осознал - фактуру камня под щекой. Потом - запах: сухой, минеральный, с привкусом озона и чего-то резкого, неопределимого. Потом - звук: низкий, равномерный гул, от которого в груди отдавалось спокойным давлением. Не болью - присутствием чего-то большого и живого рядом.
Артем открыл глаза.
Медное небо. Растрескавшаяся серо-желтая равнина, уходящая во все стороны. И совсем близко - уже не на горизонте, а прямо перед ним - она.
Машина шла.
Он видел ее теперь целиком.
Широкое основание - метров пятьсот в длину, триста в ширину, он прикинул на глаз. Высота - около двухсот пятидесяти метров. Форма устойчивая, правильная: широкий тяжелый фундамент, плавное сужение кверху, центр тяжести - у земли.
Ярусы нависали один над другим с инженерной логикой балконов. Фермы, распорки, вертикальные шахты с медленно вращающимися маховиками. По всей верхней поверхности и верхней части стен - матово поблескивающее покрытие, которое он видел еще издалека. Вблизи - гибкие пластины размером с ладонь, плотно пригнанные, чуть выпуклые, каждая повернута в сторону светила. Не декоративная чешуя - функциональная система.
И опоры. Ноги.