ИГОРЬ Щербаков – Круг в квадрате (страница 3)
«Меня зовут Артём. Меня… не стерли. Три дня назад Тишь забрала мою девушку. Я её помню. А сегодня мне оставили знак. Ваш знак».
Я вытащил из кармана салфетку, аккуратно развернул её и показал рисунок.
В комнате наступила тишина, еще более глубокая, чем наверху. Потом бородач медленно поднялся. Он подошёл ко мне, не сводя глаз с салфетки. Его пальцы, испачканные машинным маслом, взяли её, будто святыню.
«Круг в разломанном квадрате, – прошептал он. – Знак Памяти. Где ты это взял?»
«Она нарисовала. Лика. За день до исчезновения. Такой же знак я видел на запястье Скорбящей, которая пришла ко мне „успокаивать“».
По комнате пронесся сдавленный вздох. Девушка с острым взглядом вскочила.
«Серые носят наш знак? Это невозможно! Они – они!»
«Возможно, – бородач не отрывал глаз от меня. – Возможно, если среди них есть свои. Засланные. Или… перевербованные. Ты сказал, тебя не стерли. Докажи».
«Что?»
«Расскажи о ней. В деталях. О которых не пишут в базах данных. О которых не знает никто, кроме тебя и её».
Я закрыл глаза. И начал шептать. Не для них. Для себя. Чтобы не забыть.
«У нее было родимое пятно на левой лопатке, в форме крошечной Австралии. Она смеялась над ним. Говорила, что мечтает сбежать туда, где можно кричать. Она нюхала книги. Особенно старые. Глубоко, с закрытыми глазами. Говорила, что у каждой истории свой запах. У „Мастера и Маргариты“ пахнет пылью, перцем и… миндалем. Она боялась голубей. Не просто боялась – панически. После одного случая в детстве. Она хранила в шкатулке билет в кино на наш первый фильм. Мы смотрели ужастик, и она вжалась в меня в первой же страшной сцене. Не отпускала до конца. А после сказала: „Это лучший ужастик в моей жизни“. Она… она ворчала во сне. Тихо, по-кошачьи».
Я открыл глаза. В комнате была абсолютная тишина. Девушка смотрела на меня, и по её щеке скатилась одна-единственная, идеально круглая слеза. Она упала на бетонный пол с едва слышным тьф.
Бородач кивнул, один раз, резко. Его взгляд смягчился на градус.
«Садись, Артём. Ты свой. Значит, система дала сбой. Редко, но случается. Раз в несколько лет. Мы называем таких Выжившими. Тебя зовут Выживший-23».
«Что это значит? Где Лика? Вы сказали «Лиру» ищут…»
«Лиру – одна из наших. Пропала неделю назад. Не из-за крика. Её взяли. Целенаправленно. Серые пришли и увели, будто на допрос. Но она не вернулась. Мы думали, она… сломалась. Выдала знаки. Но если они носят наши знаки…» – он оборвал, его лицо окаменело. «Значит, они не просто стирают. Они отбирают. Забирают живых. Зачем – не знаю. Никто из забранных не возвращался».
Ледяная рука сжала мне горло.
«Значит, она жива?»
«Есть шанс. Пока они не решат, что она… неисправима. Обычно на «исправление» дают неделю. У тебя, выходит, четыре дня».
Четыре дня. Чтобы найти иголку в стоге сена, которым правит тоталитарный режим.
«Что делать?» – мой шёпот сорвался, став хриплым.
Бородач – он представился Львом – обвел взглядом комнату.
«Ты уже начал. Ты закричал на площади. Это было глупо и блестяще. Ты заявил о себе как о погасшем. Теперь они будут искать тебя активнее. Но и другие, такие как мы, услышат. Сигнал подан. Следующий шаг – не просто шуметь. А говорить. Чтобы услышали там».
«Где «там»?»
«Центр Акустического Подавления. ЦАП. Оттуда идёт управление Тишью. Оттуда же, мы подозреваем, идут приказы по «особому изъятию». Все трубы – и физические, и информационные – ведут туда. Там есть база данных. Архив. Если твоя девушка жива, её след будет там».
«Как туда попасть?»
Лёва горько усмехнулся.
«Как мышке в мышеловку. Только с сыром. Ты и есть сыр, Выживший-23. Живое доказательство их несовершенства. Они захотят тебя заполучить для изучения. Надо дать им такую возможность. Контролируемо».
План, который он начал излагать, был безумен. Это была игра в кошки-мышки, где мышь намеренно машет хвостом перед мордой кота, чтобы та повела её в своё логово.
«А знак на моей двери?» – спросил я.
Лёва нахмурился.
«Не наши. Мы не рискуем выходить на поверхность без крайней нужды. Значит, есть третья сторона. Или… – он посмотрел на меня с новым интересом, – …или это была она. Твоя Лика. Если она в их системе и сохранила память… она могла попытаться дать тебе знак. Это было бы… чудом».
Чудо. Единственная валюта, в которой я теперь согласен был вести расчёт.
Мне дали угол в подземелье. Ящурку воды и кусок безвкусного питательного концентрата. Я сидел, прислонившись к теплой трубе, и слушал шепот города, текущий по металлическим жилам.
Где-то там, в этих бетонных корнях, возможно, была она. Живая. Помнящая. Борющаяся.
Я достал из рюкзака резинку от ее носка. Зажал в кулаке. Боль была острой и ясной. Она не давала уснуть. Не давала сдаться.
«Держись, – прошептал я в темноту, обращаясь к трубе, к городу, к ней. – Я уже в пути. Я теперь не просто помню».
Я почти услышал ответ. Не звуком. Ощущением. Тонкой, как паутина, нитью, натянутой в пространстве тишины.
«Я знаю», – будто донеслось эхо.
И тогда я впервые за три дня… почти улыбнулся.
Потому что игра только начиналась. А у меня наконец-то появилась команда. И цель, яркая, как красный луч фонаря в кромешной тьме.
Найти ЦАП. Войти в логово. И вывести ее на свет. Громко.
Глава 4. ПРИМАНКА
План Левы был из разряда «гениально-самоубийственных». Суть: позволить себя поймать, но на наших условиях. В мою плоть, прямо над ключицей, вживили крошечный транспондер – не электронный (его бы сразу запеленговали), а акустический. «Костяной резонатор», как назвал его Лева, ковыряясь в приборе, похожем на паяльник из кошмаров. Принцип прост: если с силой сжать зубы, он издает высокочастотный писк, неслышный человеку, но отлично ловимый нашими модифицированными приёмниками в радиусе километра. Маячок «SOS», вызов на помощь. Или сигнал «я на месте».
«Работает на разности потенциалов в костной ткани. Гениальная штука моего учителя, – бормотал Лева, прилаживая к моей коже холодный металлический наконечник. Болело, как от глубокого укуса. – Его стерли за такие игрушки. Но схему я запомнил. Рассчитывай силу. Сильный укус – тревога. Лёгкое сжатие – маркер позиции. Не путай».
Я кивнул, стараясь не скрипеть зубами от боли. Вживление было лишь частью подготовки. Второй частью был я сам. Мне нужно было выйти на поверхность и стать приманкой – достаточно заметной, чтобы на меня обратили внимание Серые, но не настолько опасной, чтобы они применили летальную силу на месте.
Моим «нарядом» стала одежда, которую я носил в день исчезновения Лики – серая толстовка и тёмные джинсы. Психологический якорь для возможных свидетелей из системы. В карман положили «легенду» – распечатку с безумными, на первый взгляд, схемами городских коммуникаций (без отметок наших убежищ) и обрывок моей же тетради с надписью «ПОМНЮ ВСЕХ» и списком из двадцати случайных имён, половина из которых были вымышленными. Должно было сложиться впечатление параноика-одиночки, который что-то действительно знает, но еще не представляет полной картины. Такую дичь Серые предпочитали забирать для «углубленного изучения», а не стирать на месте.
Саша, один из крепких парней, отвечал за оперативное прикрытие. Он должен был следить за моим продвижением по крышам и вентиляционным шахтам, оставаясь невидимым теневым хвостом. Его задача – не вмешиваться, а лишь фиксировать маршрут, по которому меня повезут, если возьмут.
Девушку с острыми глазами звали Ира. Она молча вручила мне перед выходом маленький, плоский, отполированный до блеска камешек – обсидиан.
«На удачу, – её шёпот был едва слышен даже в тишине убежища. – И… на память. Чтобы помнил, за кем идешь».
Я сжал камень в ладони. Он был холодным и невероятно гладким. Как капля застывшей тишины.
Выход назначили на «час пик тишины» – 18:00, когда люди толпами возвращались с работы, погруженные в свои мысли и усталость, наименее внимательные к окружающему миру. Шум толпы (вернее, его почти неслышный аналог – шелест шагов, шуршание одежды) был лучшим камуфляжем для одного лишнего человека.
Я вышел из люка канализационного коллектора в полукилометре от нашей «норы». Воздух поверхности ударил в лицо холодом и странной стерильностью после спертой атмосферы подземелья. Я влился в поток людей, текущий по тротуару, как кровь по артерии. Мы все двигались в одном направлении, плечом к плечу, но каждый – в своём звуко непроницаемом коконе одиночества.
Маршрут был продуман: я должен был дойти до Парка Отдыха (бывшего Парка Тишины), сесть на скамейку у центрального фонтана (давно отключенного, чтобы не булькал) и начать… вести записи. Открыто. В той самой тетради.
Скамейка была на виду, но в относительной удаленности от основных аллей. Идеальная сцена. Я сел, положил рюкзак рядом, достал тетрадь и ручку. И начал писать. Не просто каракули. Я выводил имена из списка, соединял их стрелочками, рисовал те самые знаки – круги в разломанных квадратах. Периодически я останавливался, поднимал голову и пристально смотрел на прохожих, будто сверяя их лица со своим списком. Я играл роль не просто сумасшедшего, а опасно осведомленного сумасшедшего.
Прошло пятнадцать минут. Полчаса. Люди проходили мимо, бросая на меня короткие, брезгливые взгляды, и ускоряли шаг. Система не реагировала. Начинала подкрадываться мысль, что план провалился. Что я просто зря рискую, сидя на холодном бетоне.