ИГОРЬ Щербаков – Круг в квадрате (страница 4)
И тогда я решился на эскалацию.
Я отложил тетрадь, достал из кармана обсидиановый камень, положил его на ладонь и стал просто смотреть на него. А потом начал говорить с ним. Не шёпотом. Шепотом с придыханием, с перепадами тона, который в тишине звучал так же ярко, как крик.
«…видишь, вот здесь, в углу, трещинка. Как карта того туннеля. Помнишь? Мы спускались там. Было страшно. Но ты держала мою руку…»
Я говорил бессвязные, отрывочные вещи, вплетая в них реальные детали из прошлого с Ликой и откровенный бред. Я создавал звуковой портрет безумия, которое могло быть чем угодно – от горя до прорыва в памяти.
Сработало.
Сначала просто исчезли люди. Аллея опустела за минуту, будто по невидимому сигналу. Потом пришла настоящая тишина. Та, что предшествует Тиши. Воздух стал густым, давящим. И замигал свет – не белый, а желтый, предупредительный, из скрытых прожекторов на столбах. Стандартный протокол изоляции зоны.
Из-за деревьев, откуда я их совсем не ждал, вышли двое. Не в серых комбинезонах Скорбящих. В черной, облегающей, тактической форме с матовыми, поглощающими свет вставками. Шлемы с затемненными стеклами. На плече – шеврон в виде стилизованного уха с перечеркнутым звуковой волной. Оперирующая группа ЦАП. Элита.
Значит, Лева был прав. Мной заинтересовались на самом верху. Не районные Скорбящие, а спецы из центра.
Они двигались бесшумно, синхронно, как единый организм. Не бежали, а скользили. У одного в руках был прибор, похожий на планшет, другой держал что-то, напоминающее шприц-пистолет, но большего калибра.
Я не стал делать резких движений. Просто поднял на них взгляд, не прекращая бормотать. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Вот оно. Ловушка захлопывается.
«Гражданин, – голос из динамика шлема был механическим, лишенным пола и интонации. – Вы нарушаете акустический режим. Прекратите звукоизвлечение и сохраняйте неподвижность для процедуры сопровождения».
Я притворно вздрогнул, зажал тетрадь к груди.
«Не подходите! Я… я всё помню! Я всех вас записал!» – мой голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Идеально.
Чёрные фигуры обменялись едва заметными кивками. Человек с прибором щелкнул чем-то. Я почувствовал легкий укол в шею, будто укус комара. Транквилизатор. Быстрый, не дающий возможности среагировать.
Мир поплыл. Звуки (мое собственное дыхание, шуршание одежды) стали отдаленными, ватными. Я искусственно расширил глаза, изобразил панический испуг и попытался встать – мои ноги подкосились, и я грузно осел на скамейку. Последнее, что я увидел перед тем, как веки стали свинцовыми, – как один из оперативников бережно, почти что с почтением, поднял с земли мой обсидиановый камень, рассмотрел его и положил в герметичный контейнер.
Они забрали мой талисман.
Мысль была обречённой и странно спокойной. Я позволил темноте накрыть меня с головой, но перед самым отключением – легко, едва ощутимо сжал челюсти.
Маркер позиции поставлен. Я в игре.
Пробуждение было похоже на медленное всплытие со дна смоляного озера. Сначала пришло сознание собственного тела: я лежал на чем-то жестком и холодном, руки и ноги были зафиксированы мягкими, но неразрывными ремнями. Потом – звуки. Не тишина. Гул. Низкочастотный, едва уловимый гул работающей где-то далеко техники. И запахи. Антисептик. Озон. Стерильность, доведенная до абсолюта.
Я открыл глаза. Потолок. Белый, матовый, без единой трещины или светильника, но равномерно светящийся сам по себе. Я повернул голову – движение далось с трудом, мышцы были вялыми. Я был в камере. Не тюремной, а… медицинской, и лабораторной. Стены такие же белые. В углу – койка без матраса. В другом углу – слив и унитаз без бачка. Ни окон, ни дверей. Точнее, дверь была – идеально подогнанная к стене металлическая пластина без ручки и замочной скважины.
На мне была легкая хлопковая одежда серого цвета. Мои вещи исчезли.
Я попробовал пошевелиться. Ремни не давали сесть. Тогда я просто лёг и начал слушать. Слушать по-настоящему. Гул был не монотонным. В нём были едва уловимые перепады, ритм. Как дыхание огромного зверя. ЦАП. Центр Акустического Подавления. Я внутри.
Прошло время. Минута? Час? Без часов, без смены света это было невозможно определить. Внезапно гул чуть изменил тональность, и часть стены… отошла. Бесшумно сдвинулась в сторону, образовав проём. В камеру вошли двое.
Первый – мужчина лет пятидесяти, в белом лабораторном халате, с худым, интеллигентным лицом и усталыми глазами за очками в тонкой металлической оправе. У него была табличка на груди, но с моей позиции я не мог разобрать имя.
Второй… была она. Женщина-Скорбящий. Та самая, с нашего первого «визита». В сером комбинезоне, но теперь без перчаток. На её запястье, чуть ниже манжеты, я снова увидел татуировку. Круг в разломанном квадрате. Она смотрела на меня не с сочувствием, а с холодным, аналитическим интересом.
«Выживший-двадцать-три, – голос учёного был тихим, спокойным, почти дружелюбным. Он подошёл ближе. – Добро пожаловать в ЦАП. Меня зовут доктор Кир. Это – инспектор Вэй. Мы рады, что вы с нами».
Я молчал, просто глядя на него.
«Не хотите говорить? Понимаю. Шок. Дезориентация. Это нормально. Давайте я расскажу, где вы. Вы – в самом безопасном месте на Земле. Здесь нет тишины. Здесь есть… гармония. Контролируемая акустическая среда. Мы изучаем такие феномены, как вы. Сбои в системе стирания. Вы – редкий экземпляр. Ценный».
«Где… Лика?» – мои губы едва шевельнулись, голос был хриплым от неиспользования и транквилизатора.
Доктор Кир и инспектор Вэй переглянулись.
«Интересно. Персонализированная привязка. Обычно выжившие скулят о «несправедливости» или «всем, кого забрали». Вы ищете конкретное имя. Это уже прогресс».
«Где она?» – я попытался приподняться, но ремни впились в кожу.
«В безопасности, – ответила вдруг Вэй. Её голос был низким, мелодичным, и в нём не было ни капли той казённости, что была в квартире. – Как и вы. Просто в другом… отделении».
Моё сердце бешено заколотилось. Они подтвердили. Она жива.
«Хочу ее видеть».
«Всё в своё время, – сказал доктор Кир. – Сначала нам нужно понять вас. Как работает ваш мозг. Почему барьер не сработал. Это поможет нам усовершенствовать систему. Сделать её… гуманнее. Возможно, даже вернуть некоторых. Избранных».
Он говорил так убедительно, что на секунду я почти поверил. Почти. Но я видел его глаза. В них не было сострадания. Был голод исследователя, нашедший уникальный образец.
«Вы отдохните, – сказал Кир. – Мы начнем завтра. Пока – наблюдаем».
Он кивнул Вэй, и они повернулись к выходу. Но перед тем, как переступить порог, инспектор Вэй обернулась. Она посмотрела прямо на меня. И её пальцы, лежавшие вдоль шва, зашевелились. Быстро, почти незаметно. Она не сделала знак. Она… написала что-то в воздухе. Одним пальцем.
Я не разобрал. Но это было движение. Сообщение.
Дверь бесшумно закрылась, оставив меня в гудящей белизне. Я лежал, глядя в светящийся потолок, и повторял в уме ее движение. Палец, ведущий невидимую линию. Что это было? Буква? Цифра?
Я сжал челюсти – лёгкое, едва заметное для стороннего наблюдателя, но достаточное для маячка. Маркер позиции подтверждён. Я внутри. Она жива. И у меня внутри системы есть… кто? Союзник? Провокатор?
План работал. Я был в логове зверя. Теперь оставалось самое сложное: выжить в нём, найти ее и взорвать это гудящее сердце тишины изнутри.
Но для этого мне сначала предстояло стать подопытным кроликом для доктора Кира. И сыграть эту роль так, чтобы он захотел показать мне свою самую ценную коллекцию.
Коллекцию не погасших.
Коллекцию, в которой была она.
Глава 5. КОЛЛЕКЦИЯ
Дни в белой камере слились в одно бесконечное «сейчас». Меня кормили безвкусной питательной пастой через трубку в стене. Освещение не менялось никогда. Единственным маркером времени были визиты.
Доктор Кир приходил каждый «день». Он задавал вопросы. Спокойные, мелодичные, непредсказуемые.
«Что вы чувствовали в момент акустического инцидента? Опишите физические ощущения.»
«Вспомните самый ранний звук из детства. Не содержание, а именно качество звука. Был ли он острым, круглым, колючим?»
«Если бы тишина была материей, какого она была бы цвета на вкус?»
Я отвечал. Часть правды, часть вымысла, часть – того безумия, которого он, казалось, жаждал. Я играл роль ценного, но сломанного инструмента, который ещё можно настроить. Инспектор Вэй иногда сопровождала его. Она молчала, записывала что-то на планшет, а её взгляд, холодный и оценивающий, скользил по мне, будто сканируя. Но в её молчании я начал улавливать оттенки. Не было в нём жестокости Кира. Была… сосредоточенность. Как у сапёра, разминирующего бомбу.
И всегда, перед уходом, её рука совершала едва заметное движение. Палец касался мочки уха, поправлял манжет. И однажды, когда Кир отвернулся, чтобы дезинфицировать руки, она четко провела указательным пальцем по вертикали в воздухе, а затем быстро горизонтально. Не буква. Цифра. Семь.
Я не понял. Семь что? Комната? Этаж? Дней?
На пятый «день» (я считал визиты) протокол изменился. В камеру вошли не двое, а четверо, включая двух санитаров в масках.
«Сегодня мы переходим к активной фазе, Выживший-двадцать-три, – голос Кира звучал почти ласково. – Нам нужно увидеть, как ваш мозг реагирует на подавленные воспоминания при прямой стимуляции. Это будет… интенсивно».