Игорь Пржиленский – Сарматский лес (страница 4)

В лес я брал мачете, что носил на поясе – полуметровый бразильский нож, всегда заточенный как лезвие бритвы. При своей остроте он был достаточно тяжелым, что позволяло мне использовать его как топор. Десятком ударов я срубал ствол засохшего деревца средней толщины, которого хватило бы для костра не менее, чем на пару часов.

Леха же всегда брал в лес топор. Подобно леснику с картинки, с топором за пазухой, мой друг выдвигался на поиск самого большого сухостоя. Когда сам, а когда с нашей помощью, он подрубал и валил его, после чего волок бревно к костру. Но в какой-то момент в глубине Лехиных глубин стали происходить размышления и даже смелые прожекты новых – совершенных форм заготовки дров. Он все чаще сетовал, что мы уже не дети, и все эти шалости и игры в индейцев с топорами и мачете пора прекращать. Как я уже говорил, незадолго до нашего похода он все же приобрел бензопилу. Не самую большую и мощную, но вполне достаточную, чтобы за пять минут превратить взрослое дерево в аккуратную кучку дров.

Насколько духи дачи и призраки леса в целом отнеслись бы к такому значительному и, я бы даже сказал, вызывающему отступлению от ритуала, угадать было сложно. Но факт остался фактом: Лехина пила в тот вечер звучала в лесу первый и последний раз. Исправно пилила она примерно десять минут. Потом замолчала навсегда…

Все-таки ритуалы, как составные действия любого культа, элементы не случайные, а напротив – даже необходимые. Ведь часто сам процесс для нас важнее результата. Как знать, возможно наши лесные походы и сохранились в моей памяти как самые яркие впечатления молодости именно из-за трудностей и препятствий, что мы преодолевали все вместе, подобно древнему племени. Наверно потому, что в лесу не было бензопил, шезлонгов, мангала и готового угля, а каждое бревно добывалось потом (а иногда даже кровью), те шашлыки и были столь хороши, как никакие после. И даже гречневая каша с говяжьей тушенкой, приготовленная в военном котелке, была так изумительна лишь потому, что путь к ней пролегал через ночной лес и сопутствующие ритуалы. Они не просто заставляли нас что-то делать, но не давали забыть, почему мы это делаем и зачем. А может, духи дачи просто не оценили тогда всего блеска рационализаторской идеи Лехи? Как бы то ни было, но грохочущий дебют бензопилы в ту же ночь оказался ее последней гастролью в Сарматском лесу.

Помню, как сегодня: было выбрано самое высокое, еще не упавшее, но уже полностью высохшее изнутри дерево, стоявшее на краю поляны. Леха заранее изрядно повозился с пилой, что-то откручивал, а затем усердно затягивал гаечным ключом. К ночной свежести леса примешивались запахи бензина и машинного масла. В какой-то момент, сдув волосы с запотевшего лба, он обвел нас триумфальным взглядом, в котором сверкнули искры не только отразившегося костра, но и демона прогресса. Это был даже не Лопахин со своими топорами против вишневого сада, а нечто большее! Несколько раз Леха дернул за тросик – стартер зарычал, завелся и пила довольно громко зарокотала в ночи. Триумф техники с двигателем внутреннего сгорания, пусть и кратковременный, подарил нам запас дров практически на всю ночь. А вот все дальнейшие попытки оживить агрегат оказались тщетны. Что-то в ней чихало, что-то рычало, но повторно у Лехи запустить бензопилу уже не вышло. Он тогда говорил что-то про гарантию, про то, что дома разберет ее и все отладит.

Забегая вперед, скажу, что впоследствии пила так и не ожила, а Леха Кириченко не скоро поехал с нами на дачу.

12

Надеюсь, рассказом о подробностях наших походов, немного сбивчивым и ностальгическим, я не сильно утомил внимательного читателя. События того вечера и все последующее происходило действительно так (ну или почти так), как я описываю. Детали повествования и характеры моих друзей, равно как и других героев, будут раскрыты далее непременно. Но хотелось бы, чтобы читатель понимал полноту нравов и обстоятельств, что в те годы определяли саму суть нашей дружбы, нашего (если можно употребить это старинное французское слово) шарабана.

13

Ритуал приготовления мяса был в самом разгаре. Саня неспешно помахивал картонкой и угли, на которых жарился шашлык, вспыхивали красным, желтым и даже глубоко-фиолетовым жаром.

– Сегодня все мясо уместилось на три шампура? – спросил Тимур, возникший откуда-то из мглы.

– Да.

– Это шикарно…

– Это кошерно, – сказал Саня.

– Как хорошо-то, – уселся Тимур к костру, – пацаны, если все-таки случится конец света, то я хочу встретить его здесь.

– Я тоже… Только там, на камнях, на краю поляны, – уточнил Санек.

Разговоры про конец света в две тысячи одиннадцатом году были довольно распространенным явлением, потому как наступления его ждали всего-то через год – в две тысячи двенадцатом. Тогда якобы заканчивался календарь племени Майя и множество фильмов, сериалов, публикаций в желтой прессе были посвящены этой теме. Они плодили нелепые слухи, домыслы и шутки. Обсуждали, в частности, каким этот конец окажется, а также что лучше делать, когда он все же наступит. Поэтому остроты про скорый армагеддон были в ту пору естественным продуктом эсхатологического маркетинга. Как известно, ожидание конца света очень хорошо продавалось практически во все времена, хотя мало кому в истории удавалось его дождаться.

Когда мясо было прожарено и все было готово к ужину, на месте углей вновь следовало разжечь костер, чтобы он осветил полуночный мрак. Тогда Максим извлек из своего вещмешка какой-то старый журнал. Такие раньше в изобилии печатали еще не на глянцевой, а на газетной бумаге – теперь она пожелтела, а текст и фотографии на страницах выцвели. Видимо, журнал много лет валялся где-то на даче у Санька, ожидая своего часа как полезная макулатура. Обложка уже была оторвана и использована ранее для розжига, а потому даже названия этого во всех смыслах желтого чтива откуда-то из конца девяностых я не назову.

– Максим Иваныч, поджигай! Дай света, – сказал Саня. Он частенько обращался к Максу по отчеству – не фамильярно, а тепло и уважительно, словно в старом советском кино. Поэтому я в своем рассказе тоже иногда буду называть Максима именно так – по имени-отчеству. Хотя все мы были сверстниками и, разумеется, на «ты», полное обращение «Максим Иваныч» уже вошло в наш компанейский лексикон.

– Погоди, Саня, – отозвался Макс, – я тут одну заметочку оставлю, – и он аккуратно вырвал из журнала один лист, который отложил в сторонку.

– Что там? – поинтересовался Леха. – Очередная сенсация про то, как оборотень, убивавший бирюлевских проституток, оказался сводным братом губернатора?

– Ну почти, – улыбнулся Максим Иванович, – тут про могилу Тамерлана. Пишут, что над ней неоднократно было зафиксировано какое-то свечение, а приборы до сих пор показывают повышение электромагнитного фона.

– Да, я когда-то читал про то, что гроб Тамерлана нельзя было вскрывать, и что с ним якобы связано проклятье, – сказал Саня, – вроде бы из-за того, что гробницу вскрыли, и началась война.

– Раскопки могилы Темура начали утром 21 июня 1941 года, – прочитал Максим, – это документальный факт. Участники экспедиции отмечают, что с утра у всех было угнетенное и подавленное настроение. Сначала погас свет по неизвестным причинам, затем остановилась лебедка. Оператор Малик Каюмов вышел на перерыв в чайхану, где встретил троих стариков, которые указали на место в старинной книге, где упоминалось, что нельзя раскапывать могилу Темура, так как начнется война: «Кто вскроет могилу Тамерлана – выпустит на волю духа войны. И будет бойня такая кровавая и страшная, какой мир не видал во веки вечные...»

– Правильно. Когда Тимур отдыхает, его лучше не будить, понятно вам, сынки? – с назиданием сказал Тимур и показательно улегся под дуб.

– Так он Тéмур, а ты – Тимур! – заметил Леха.

– К черту мелочи… – ответил Тимур.

После зловещей паузы, которой поверил бы и Станиславский, Максим продолжил:

– Свет включился так же, как погас, сам по себе, и работы возобновили. Могильная плита была очень тяжелая, но под ней было еще две. У скелета, извлеченного из могилы, была повреждена коленная чашечка, и это стало подтверждением, что в могиле похоронен Великий Хромец. Члены экспедиции вернулись в гостиницу, включили приемник и услышали на английском канале новость о том, что немцы вторглись в СССР. Фактом также является и то, что практически сразу после захоронения (с соблюдением канонических обрядов) останков Тимуридов, Советская Армия одержала победу под Сталинградом. Это, в свою очередь, стало переломом в ходе всей войны.

Когда Максим дочитал до этих слов, тлевший в углях журнал, из которого были вырваны страницы про Тамерлана, резко вспыхнул и озарил наши лица ярким огнем. Я подсел к пламени поближе, протянул руки, как будто хотел согреться, хотя совсем не замерз. Последняя летняя ночь была хоть и свежей, но еще не столь холодной. А Максим Иванович бросил в огонь несколько веток, после чего костер возродился и теперь ярко освещал опушку меж деревьев, и нас, сидящих кружком. Ни я один, а все мы практически одновременно подались к огню. Никто не поднял пятых точек и не подсел ближе, просто взоры, наклон корпуса, вытянутые руки – все указывало на то, что костер стал точкой притяжения для всех пятерых.