Игорь Пржиленский – Сарматский лес (страница 3)
Справа – темный, стрекочущий, зовущий в глубину Сарматский лес.
Но песня была именно про нас. Да, мы еще не раз, спустя годы жизни, будем встречаться, чтобы опять пройти по этой улице… словно странники в ночи. А каждый из нас потом действительно пошел своим путем.
Не жалея ни о чем.
7
Улица, тем временем, покинула пределы дачного кооператива и превратилась окончательно в проселочную дорогу, что пролегала меж зарослей камыша. Еще немного, и мы вышли на поляну, ярко освещенную луной. По периметру поляны чернел лес, а в самой глубине светлым пятном выделялось трехэтажное здание. Если приглядеться, то было видно, что ни одно окно не светится, напротив – все они, как бойницы старинной крепости, чернели пустотой. В проемах не было ни рам, ни стекол. Между этажами выпирали задуманные как балконы горизонтальные плиты без перил или иных ограждений.
Этот заброшенный недострой был спроектирован как профилакторий или санаторий для бойцов афганской войны. Но когда случилась перестройка, а затем государство, посылавшее бойцов на войну, буквально растворилось, ввести в эксплуатацию практически достроенное здание как-то забыли. За суетой забытья из окон стали пропадать стекла и рамы, из дверных проемов – двери, из стен – медная проводка, из стояков – водопроводные трубы.
Окна профилактория сверху имели форму скругленных арок, что добавляло ему сходства с каким-то зданием в любой арабской стране (можете подставить любую на выбор), хотя и уцелевшим после бомбежки израильской военщиной или американским империализмом, но уже явно непригодным к проживанию. Профилакторий за долгие годы запустения со всех сторон обступили кустарники, высокие камыши, молодые деревца. Некогда он был выплюнут цивилизацией, оставлен людьми на границе заповедного леса, уже наполовину переварен и проглочен природой и скоро, казалось, совсем должен раствориться в чаще как нелепое недоразумение. Отчего-то дикий лес все никак не решался заглотить это железобетонное лакомство. Может, процесс ферментации еще не достиг нужной стадии?
Мы миновали этот советский зиккурат, от которого веяло сыростью штукатурки и гнилью. Обошли тропой какие-то бетонные кубы, утопшие в земле на входе в Сарматский лес, и попали, наконец, в чащу – под густые своды ветвей, скрывших небо и лунный свет.
Добро пожаловать в зону. Именно такие слова сказал мне когда-то Максим Иванович Чеканов на этом самом месте, когда я приехал с ним на дачу, познакомился с Саньком и впервые в жизни очутился в Сарматском лесу.
8
И пошли своим путем, словно странники в ночи.
9
Дневная прогулка по лесу не идет ни в какое сравнение с ночной, пусть и по тому же лесу, и той же тропою. Во тьме все чувства обостряются, все шорохи в ночи слышатся громче и явственнее. Слух старается отделять шелест листьев под ногами от посторонних звуков, что доносятся издалека.
В ясную лунную ночь прорехи в кронах деревьев пропускают свет, который падает на землю и освещает путь. Тогда можно вовсе не включать фонарь, но идти в этом случае нужно осторожно, чтобы не споткнуться на пути об острые камни или торчащие из земли корни. Зато через пару минут, когда глаза привыкнут, лес уже не кажется столь мрачным и все вокруг становится различимым почти как в сумерках.
От профилактория дорога несколько километров вела только вниз – под уклон. Мы спускались по кособочинам и уступам, обходя острые углы камней, торчавших из земли. С каждым проливным дождем они оголялись еще сильнее, и так, из года в год, незаметно изменялся весь лесной рельеф.
Нужно сказать, что Сарматский лес, как, впрочем, и наш город, вырос на плоских известняковых плитах. В их разломах и трещинах со временем появлялись провалы. За столетия они углублялись, почва из них вымывалась ручьями и потоками дождевых вод. В результате весь лес разделился на множественные плато, между которыми пролегали овраги, ставшие руслами небольших речек. Их глубина достигала местами десяти-двенадцати метров, а значит, лесное путешествие было связано с постоянной необходимостью то идти вниз, то взбираться в гору, то спускаться по крутому каменистому валу, то карабкаться по осыпающемуся песчаному обрыву.
Наш долгий спуск от профилактория продолжался как раз до ближайшего такого оврага, в низине которого шумел водопад. Речка по его порогам устремлялась вниз на несколько метров. Бывало, что в жаркие дни мы даже принимали душ, становясь в полный рост прямо под ледяной поток. А за несколько метров до водопада, выше по течению, из стволов упавших деревьев была сооружена импровизированная переправа через речку.
Саня прошел первым на противоположную сторону, казалось, даже не заметив водного препятствия. Не сбавив ход, он наступил на какие-то ветки, голыши, лишь обернувшись к Бумеру:
– Рядом!
Тот резво перепрыгнул через мелкую речку следом за хозяином. Санек специально учил пса держаться рядом – в дальних походах, например, в горах, Бумер должен был всегда следовать в ногу и не отставать.
За Саней переправлялся Максим. Не так быстро, проверяя ногами бревна и рассчитывая каждый свой шаг, он сделал пару прыжков – под его берцами что-то хрустнуло. Одно из бревен провалилось и ушло под воду. Но Максим все же успел переступить дальше и был уже на том берегу.
– Ты что, убил нам все масти и мостик утопил? – спросил Тимур, двигавшийся следом.
– Я не утопил, он сгнил уже.
Тимур быстро подытожил это наблюдение со знанием человека, недавно вернувшегося из армии:
– Как и все в нашей стране, – и он звонко загоготал так, как умел только он один. Не особо переживая о судьбе разрушенной переправы, он прошлепал ботинками прямо по ручью. Следом прошел и Леха с бензопилой наперевес. Я замыкал шествие и видел, как бревно, подхваченное быстрым потоком, закрутилось и, проплыв по течению несколько метров до водопада, упало в овраг.
Мы услышали звонкий плюх воды, после чего водопад вновь вернулся к мерному гулу, растворявшемуся в низовьях.
В моем плеере Наутилус в это время что-то пел про сестер печали:
10
От водопада и до места нашего расположения дорога теперь шла в гору. Подъем был пологим, но занимал почти все время оставшегося пути. Справа от широкой тропы, промытой дождями, овраг падал вниз, к речке. По мере подъема поток оказывался все дальше от нас – он еще шумел где-то внизу, но уже слабее и тише. Затем дорога увела нас в сторону от реки, а вскоре мы вышли на поляну. В эту ночь весь открывшийся нам простор оказался залит лунным светом.
Я не любил ночи, когда луна висела над нами подобно светильнику. Почти все звезды, кроме самых ярких, исчезали. Нельзя было увидеть всю глубину южного неба: млечный путь, множество созвездий, метеоры, сгорающие в атмосфере. Если до предрассветного часа луна так и не зайдет, насладиться звездным небом не выйдет.
Наше укромное место располагалось не на самой поляне, а чуть в стороне – в лесу. Когда-то мы специально выбрали его – чтобы огонь костра был не различим издалека, но при этом за пару минут можно было дойти до склона, с которого открывалась завораживающая панорама окрестностей.
Эта Поляна в негласном языке нашей компании давно стала именем собственным. В мире существовало множество разнообразных полян, но при этом лишь одну – ту самую, каждый из нас подразумевал без дополнительных пояснений. Она не была ровной и однородной: верхняя часть была плоской и довольно обширной, а примерно на том уровне, где мы размещались, начинался спуск, и ковер разнотравий скатывался к центру городища, который археологи обозначили на картах как цитадель. Когда-то здесь была неприступная сарматская крепость, а теперь остались лишь насыпные валы, развалины стен, а в центре – круг каменного фундамента аланского храма. Но в конце концов цитадель оказалась захвачена не людьми, а реликтовым лесом, на века скрывшим тайны древнего города.
Наш привал на склоне поляны находился в самой верхней точке городища, и мы могли видеть, как вдалеке, за пределами Сарматского леса горят огоньки дальних и ближних поселений. Яркой изогнутой нитью мерцала трасса, то выныривая, то вновь скрываясь за холмами и лесополосами. И так, волнистой простыней, уходила в ночную даль бескрайняя степь с городами и дорогами, балками и взгорьями, пока не упиралась в горную цепь Большого Кавказского хребта. В редкие ясные дни, чаще в утренние часы – пока пыль еще не поднималась во весь рост – с этой точки можно было увидеть и снеговые вершины Кавказа, и величественный Эльбрус. Такой была наша локация: сидели мы высоко, глядели – далеко.
11
В какой-то момент Поляна в Сарматском лесу стала буквально местом свершения культа, а какой культ обходится без соответствующих ритуалов? Ритуалы были негласными, но в них не могло быть мелочей – они оттачивались годами, совершенствовались и практиковались нами как истинными жрецами культа.
Верховным жрецом нашего братства был Саня. Он приносил в жертву костру невидимое дуновение, после чего огонь сходил из его рук быстро и в любую погоду. Отсыревшие коряги от заклинаний Санька воспалялись с яростью сухого хвороста. Мы, как ассистенты верховного жреца, собирали по лесу дрова с запасом, чтобы хватило до самого утра.