Игорь Пржиленский – Сарматский лес (страница 5)

Мне думалось, что неслучайно человек, приручив огонь, в последующие века переманил его вслед за собой в свое жилище и поселил в печах и каминах, подкармливая дровами и заговорами. А когда огонь физически стало невозможно, да и не нужно держать в многоэтажных коробках, быстро придумал ему замену в виде телевизора. Огоньки в овальных кинескопах стали из черно-белых цветными, а позже они возгорались в матрицах из плазмы или в жидких кристаллах. По меркам ранних эпох огонь был не только стихией, но целой магической ретортой, способной показывать и рассказывать человеку истории из всех уголков земли, проповедовать новые идеи и смыслы. А в наши дни уже не камины, а экраны собирали по вечерам семьи, заставляя их заворожено вглядываться в мелькание огоньков, пытаясь в этих свечениях прозреть прошлое и будущее.

Саня, словно услышав мои мысли, спросил:

– Почему человека всегда так тянет к огню? И почему люди так любят смотреть на огонь, могут часами вот так глядеть, как под гипнозом?

Говоря это, Санек сам смотрел на костер не отрываясь.

– Я вот заметил, что все светловолосые, – продолжил он, – особенно рыжие, вообще от огня не отходят.

– Кто? – переспросил Максим, не расслышав. – Рыжие люди?

– Да, рыжие. Когда мы собираемся, не отходят от костра, постоянно подбрасывают ветки, что-то поправляют. Даже когда огонь не нужен. Их будто тянет к нему магнитом. Черт его знает, наверное, это уже сформировалось за тысячи лет в нас. А рыжие – они же потомки викингов. А там всегда очень холодно, очень суровые условия. На севере, если нет огня, это – смерть.

Нужно пояснить, что Санек имел в виду не только всех рыжих вообще, но и говорил о конкретных своих друзьях, двух братьях с яркими рыжими волосами и веснушками, что частенько гостили на даче. Кроме как по имени, он часто называл их рыжими за глаза (да и в глаза тоже).

Трудно сказать наверняка, насколько с его рассуждениями согласились бы генетики или антропологи, но в этом была своя правда, и основывалась она не только на наблюдениях Санька.

– Огонь помогал выжить, – ответил я, – защищал от хищников.

– Да, ночью, как сейчас, огонь заменяет нам солнце. Это как частичка солнца на земле. Поэтому все языческие ритуалы поклонения солнцу были связаны с огнем. Прыжки через костер, и прочее.

– А древних персов вообще называли огнепоклонниками, – добавил Леха.

– Так что мясо, приготовленное на огне – это вкус древности, – заключил Саня и взял один из шампуров, – приступим.

Мы разлили по походным металлическим рюмкам горькую настойку на травах, о которой я еще скажу далее, достали бутыль с острым соусом, разложили свежие овощи и зелень, после чего принялись за трапезу. Куски нежного куриного филе мы не снимали с шампуров в тарелку, а сразу отправляли в рот, обхватив куском лаваша.

После еды можно было отдохнуть. Кто-то проваливался в сон, а кто-то медитировал и созерцал природу до самого восхода. Мы с Максимом обычно до рассвета так и не засыпали. Остальные, напротив – отваливались от костра и могли кипеть под шелестящими сводами ясеней и дубов до прихода солнца. Рядом с Саней послушно лежал Бумер. Он иногда приподнимал голову, смотрел в костер, а потом опять клал морду на лапы и мирно дремал.

Я же, как и Максим, в лесу испытывал прилив бодрости и крепко заснуть не смог бы даже при желании. Поэтому мы после трапезы какое-то время сидели у огня, подкидывали свежих дров в костер, спорили о политике, после чего отправлялись на поляну.

Близился рассвет.

14

С Максимом Ивановичем судьба свела нас в одной группе на первом курсе юридического факультета. С тех пор мы сошлись во многих общих интересах: от политики и экономики до музыки и кино. К тому же, сразу после окончания учебы мы оказались с ним в одной конторе на государевой службе. После недолгого периода обретения нами первичного стажа я закончил аспирантуру и остался преподавать в университете, а Максим через несколько месяцев перешел на работу в правительство нашего края.

Он сидел в самом центре города, с парковкой за шлагбаумом и окнами, выходящими на центральную площадь и филейную часть Ильича. Что и говорить, все мы знали Ильича в лицо, с кепкой в руке, прижатой к груди… Ежедневно, прогуливаясь по площади, горожане видели его в фас или профиль. Но только для чиновников правительства – обитателей бывшего Дома Крайсовета – открывался особый, эксклюзивный вид на обратную сторону личности Вождя Мировой Революции (можно сказать, темную сторону Луны). Несомненно, что тот, кому открывалась столь сокровенная перспектива, мог уверенно сказать про себя: «Государство – это Я!».

Впрочем, Максим Иванович, оказавшись внутри аппаратной работы, денно и нощно обеспечивающей всеобщее благоденствие, не рассматривал ее как какую-то привилегию. Напротив, он отзывался о своей работе как о рутине, ничего общего не имеющей с романтизируемыми в массовом сознании представлениями о политических процессах и властных интригах. Давно подмечено, что в представлениях населения нашего могущество верховной власти сильно преувеличено. В то время народ управляется скорее промыслом Высших сил, хотя верит, безусловно, во всесильность верхних этажей правительственных зданий. Подковерные интриги, при этом, в основном касаются лишь борьбы за должности, кабинеты и служебные авто, а также возможности контролировать бюджетные потоки, которые данные должности и кабинеты дают. Максим Иванович, зная его воспитание и характер, был чужд лизоблюдства и, напротив, исполнен честолюбия, чтобы за эти самые верхние этажи бороться иначе, чем добросовестною службой. А тогда, в молодости, начинать ему свою карьеру в правительстве приходилось с самых нижних этажей.

15

В предрассветный час мы с Максимом, свесив ноги с выступавшей известняковой плиты, сидели на краю верхней части поляны, откуда начинался долгий пологий спуск. Возвращаясь к альбому «Наутилуса», который сегодня сопровождал меня на пути через лес, мы сидели на склоне холма, у которого действительно не было вершины. Но в этот раз я слушал не музыку, а лишь степной ветер. Когда небо на востоке должно было светлеть, он разгонялся над поляной, волновал травы и цветы и сильнее обычного, даже теплой летней ночью, шелестел в кронах деревьев.

Луна уже норовила нырнуть за горизонт. Звезды проступали над нами все отчетливее, их становилось больше, и небо над головой сразу казалось глубже на несколько сотен тысяч световых лет.

В такие минуты, когда я глядел вдаль, в ночную степь, слушал шепот трав, думать и говорить можно было или о чем-то важном, или же ни о чем. А потому как давно доказано, что молчать о чем-то важном гораздо продуктивнее, нежели о нем говорить, мы с Максимом Ивановичем могли подолгу молчать. При том каждый молчал о своем.

Минута за минутой, и ночные контрасты незаметно распадались в сумеречной дымке. Фиолетовое тонуло в сером и розовом. С рассветом в лесу замолкли совы. Зато в траве по всей поляне, со всех сторон, все громче щебетали на разные лады луговые птицы. Свистели, щелкали, а иные – почти по-лягушачьи квакали.

Слоеный пирог горизонта светлел, и виднелись теперь отчетливо очертания плоской Стриж-горы. Все ее плато было обрамлено таким же диким и заповедным лесом, в центре которого колосилась похожая на нашу поляна, только в несколько раз больше. Там тоже росли заповедные цветы и травы, занесенные в Красную книгу. Несколько веков в этих краях их собирали знахари и врачи, готовили из трав настойки, рецепты которых потом легли в основу легендарного «Стрижика». Эта сорокоградусная настойка даже здесь, на Кавказе – в краях вин и коньяков, считалась эликсиром, соединяющим эгалитарную форму и элитарное содержание. Именно «Стрижик» мы пили сегодня, и вообще считали его вкусовой букет лучшим аперитивом для употребления в Сарматском лесу.

В советские годы один из генеральных секретарей, выходец из этих мест, построил себе на Стриж-горе резиденцию-пансионат прямо в центре заповедного Черного леса (так он назывался). К той резиденции вел извилистый серпантин, упиравшийся в шлагбаум посреди чащи. Кто знает, может, это было и к лучшему для нетронутой природы и заповедной поляны. Глядя на ее пологие спуски, я подумал, что неплохо было бы как-нибудь сходить в поход на Стриж-гору.

Как-нибудь…

А может, не как-нибудь, а прямо сейчас? Это «как-нибудь» может значить в нашей жизни то же самое, что и «никогда».

Тогда на поляне, оказавшемуся, без сомнения, в центральной точке мироздания, мне казалось после уже пройденного, съеденного и выпитого, посилен любой маршрут, а любое приложение силы будет успешным, ведь Космос был со мной заодно. Со своей Земли я смотрел на Него, Он – на меня, и земное расстояние, равно как и время, казались не столь значительными и даже смешными. К тому же, Космос был заодно с вечностью.

А как там, интересно, в вечности? Там ведь все так же, как всегда и везде, только вот незадача – там нет ни «всегда», ни «везде». Откуда, спрашивается, в вечности может найтись место для пространства и времени? Как бы то ни было, поляна под звездным небом была для меня ближе к вечности, чем любое другое место. Да и много еще чего мне могло показаться в такие минуты миросозерцания. Я становился мистиком, причем в самом что ни на есть буквальном, древнегреческом смысле этого слова. Ведь все мистическое – это лишь то, что мы способны узреть с закрытыми глазами. Увидеть не видя.