Игорь Пржиленский – Сарматский лес (страница 6)
Чтобы прикоснуться к чему-то запредельному, для начала надо приблизиться к пределу. А пределом этого мира для меня, как и для моих друзей, оказывался обрыв нашей поляны – в самом сердце древнего Сарматского городища. И, как мы выяснили в самом скором времени, в этом месте действительно пролегла одна из границ нашего обыденного мира.
16
Из вязкой дремы философских размышлений меня выдернул шелест травы и быстрых шагов, которые были все ближе и ближе. Я обернулся и заметил чуткие уши, что торчали над луговой зеленью. Оказалось, что к нам прибежал Бумер. Он что-то вынюхивал, а затем присел между мной и Максимом, сложив лапы и положив на них морду. Следом из леса вышел его хозяин – Александр Сергеевич. Санек, судя по заспанному виду, только встал и решил взглянуть на последний рассвет этого лета.
– Часто, когда я сижу на этом склоне, – сказал Саня, – представляю себе, что это мог бы быть берег моря. Почему-то у меня не проходит ощущение, что как-то раз я приду сюда, а тут будет песок, или галька, а дальше – бескрайняя вода. И что волны будут накатывать прямо к спуску с поляны, одна за одной.
– Да, было бы неплохо, если б тут был пляж, – сказал Максим Иванович, – только тогда здесь будет полно марамоев, и мы тут уже так спокойно не полежим.
Я улыбнулся про себя словам Макса. Умел он лаконично обозначить острую социальную проблематику даже в теоретическом контексте.
– Нет, Максим Иваныч, никаких марамоев мы к морю не допустим. Это был бы наш, частный пляж. Кооперативный. Со своим блэк-джеком…
– Тогда можно, – успокоился Максим.
– А ведь здесь и впрямь когда-то было море, – сказал я, поднимаясь с земли и усаживаясь поудобнее на большой желтый валун из ракушечника, – Сарматское море. Все эти камни, на которых мы сидим – из ракушек, вы же не забыли? Под плодородным слоем земли – тоже песок и спрессованные ракушки. Выходит, мы и так сидим на пляже. А может, и на дне морском.
– Да, хорошо здесь было тогда. Всех этих домов еще не было, – добавил Максим, указав большим пальцем куда-то за спину. Там, за лесополосой, действительно подбиралась к лесу многоэтажная городская застройка: за последние годы скорость ее движения только возросла. В подтверждение его слов откуда-то с недалеких дач залаяла вдруг проснувшаяся собака.
– Кто-то из древних говорил: когда поднимается вода, рыбы едят муравьев, но когда вода уходит – муравьи едят рыб, – сказал я, – это значит, что никто не должен полагаться на свое сегодняшнее превосходство. Если раньше тут плавали рыбы, то потом их доели муравьи… а теперь люди построили на их муравейниках дома.
– Люди построили на муравейниках свои муравейники, – сказал Максим, – которые тоже когда-то сравняются с землей…
– А до людей? Получается, тут был остров? – спросил Санек.
– Археологи говорят, что весь город, как и Стриж-гора, и некоторые другие холмы – были островами. А потом Сарматское море, видимо, с движением континентов, ушло, испарилось. И от него остались три осколка: Черное и Каспийское море, а также наш Центральный пруд.
Мое упоминание пруда, того самого, вокруг которого мы регулярно нарезали круги, вызвало всеобщее одобрение и даже улыбки.
– Выходит, мы тут сидим на берегу обмелевшего моря. А край поляны – вместо набережной, – подытожил Санек, – а все, кто там ниже, в селе – ихтиандры.
– Это точно, – пробормотал Максим, но как-то неожиданно тихо и настороженно, – Саня, глянь-ка, от тебя справа на два часа, у леса. Что это там за ихтиандр всплыл?
17
По выражению лица Максима Ивановича, а также тону, которым он произнес последние слова, я понял, что кто-то находится помимо нас на поляне. Медленно, стараясь не выдать себя движением, мы с Саньком повернули головы и вгляделись в лес.
Внизу поляны, метрах в ста от нас, действительно кто-то стоял. Судя по фигуре, это был скорее мужчина. Он находился в тени деревьев, а поскольку рассвет еще не успел разогнать ночь, был виден только темный силуэт. Больше никаких особенностей и деталей. Даже лица его было не рассмотреть – лишь очертания фигуры в сумеречной чаще.
Нельзя сказать, что мы втроем были на виду, так как лежали в высокой траве на походных ковриках. Даже Саня не стоял в полный рост, а прилег к нам, когда подошел. Бумер тоже был спокоен. Но не было понятно, как долго незнакомец здесь находился? Может, он стоял там давно и даже мог слышать долетавшие обрывки нашего разговора... Если он был здесь уже более пяти минут, то наверняка видел Санька, когда тот выходил из леса.
Я протянул руку к поясу, чтобы для успокоения нащупать в чехле рукоять своего мачете. Но вместо рукояти я ощутил лишь пустоту – стало быть мачете остался воткнутым в какой-то пень у костра.
– Кто это может быть? – спросил я Санька шепотом.
– Не знаю.
– И чего он там стоит? Давно, интересно, он за нами наблюдает?
– Когда я подходил, его там не было. Может, был за деревом? Иначе я бы его срисовал, – сказал Санек.
– Не егерь? Костер-то он увидел наверняка.
– Тут нет сейчас егерей. Не должно быть.
Помолчали.
Я опять медленно повернул голову, чтобы разглядеть черный силуэт. А когда всмотрелся, то понял, что вижу лишь кряжистый ствол дерева, выросшего особняком от других.
Посмотрел на Макса: тот в ответ на меня. Он тоже был удивлен.
– Где он?
– Не вижу. Исчез.
– Саня? Видишь?
– Нет, Максим Иваныч. Ушел.
Я начал всматриваться правее, левее. Никого на поляне уже не было.
– Ты видел, как он уходил?
– Нет.
– И я нет. Как растворился…
Саня, почти не вставая, как-то по-пластунски, отполз от края поляны.
– Сбегаю, разбужу пацанов. Мало ли…
Не поднимаясь в полный рост, все так же вприсядку, будто в бою под огнем, он быстро стал удаляться в сторону нашего привала. Там все еще тлел костерок, а Леха с Тимуром мирно спали.
– Ну и что это было? – спросил я.
– Понял, что мы его увидели, и куда-то сквозанул, – сказал Макс.
– Как-то он бесшумно… был – и нет.
– Да… – Максим повернулся к Бумеру, который даже ухом не повел. А сейчас предпочел остаться с нами и не побежал за хозяином. – А ты, малой, чего же не учуял чужого? На кой ты нам тут тогда нужен, если ты нос не держишь по ветру?
В ответ Бумер одарил Максима Ивановича таким преданным и даже обиженным взглядом, что стало очевидно: чуйка его с ним и совесть его, по собственному убеждению, совершенно чиста.
Выходило, что наш незваный ихтиандр как всплыл, так и ушел на дно.
Бесследно.
18
Когда рассвело, лес вокруг было не узнать. Теперь он был зеленым, ярким, а небо в просветах стало совсем голубым. Несколько минут мы молча сидели у тлеющего кострища. Новых веток не подбрасывали, ведь пришла пора собирать вещи и возвращаться на дачу.
– В такое время суток мы здесь никогда не встречали людей, – нарушил я затянувшуюся тишину, – мне казалось, что кроме нас никто сюда ночью не забредет.
– Раньше, несколько лет назад, я как-то ночью тут встречал язычников. Человек пять. Молодые парни, примерно, как мы. Они на капище приходили, – Санек показал рукой в сторону спуска, – мы с ними тогда поздоровались и дальше пошли. Но в последние годы я их тут не видел. Капище совсем забросили.
Языческим капищем мы называли одну рощицу близ цитадели. Когда-то неоязычники там выложили камнями круг, а в центре установили резной столб, изображавший некое божество из славянского фольклора – Перуна или Сварога. В позднесоветские годы, а затем и в девяностые, славянское неоязычество активно распространялось и пропагандировалось. Тогда многие неокрепшие умы в поисках оригинальных сакральных практик вдруг называли себя волхвами и обращались в родноверие. В поисках священных рощ и магических дубрав, в окружении леших и русалок, искатели якобы утраченной идентичности из местных, подобно нам, облюбовали Сарматский лес, но, видимо, в какой-то момент переросли это увлечение и больше тут не появлялись. А может, сегодня кто-то из них и впрямь решил прийти на капище?
Назад, на дачу, мы пошли другим путем. Решили сменить маршрут как раз для того, чтобы зайти на место языческих сборищ и посмотреть – нет ли там свежих следов.
– Будь это язычники, они бы разожгли костер, – сказал Саня, – а огонь мы с поляны не смогли б не увидеть. Ночью было бы зарево.
– Может, они где-то дальше сидели, в овраге, а не на опушке? – предположил я.
– Сейчас посмотрим.
Мы шагали по поляне, теперь уже под утренним солнцем, которое в семь утра ощутимо припекало. Природа вокруг преобразилась после ухода ночи не только внешне, даже запахи трав и цветов резко изменились. Ночью они были сырыми и утонченными, а теперь, на солнце, стали гораздо более насыщенными, терпкими и глубокими. Проснувшиеся цветы раскрывались новому дню и выпускали в воздух какую-то сладкую пыльцу. Тут и там кружили трутни и шмели, мошки и бабочки, все они ожили на солнце и искали свой нектар. Из глубины трав все громче трещали цикады. Трескотня, жужжание, гудение, стрекотание – все сливалось в единый деловитый гул, какого еще пару часов назад тут не было. Поляна буквально дышала, гудела, пела, цокотала, как множество разноходных хронометров в часовой лавке.
Утопая по пояс в травах, с мокрыми от росы берцами, мы спускались в самый низ поляны, пока не зашли под своды высоких дубов. Отсюда до капища оставалось метров пятьсот. Саня шел первым. Бумер при нем. Мы – по следам. В этот раз шли молча, прислушивались. Не спешили и сами старались шагать потише. Но никого пока не встретили.