Игорь Петровский – Византия. Христианская империя. Жизнь после смерти (страница 36)

Имея большой досуг, всю свою энергию, все свое желание послужить государству он тратил на создание мощного свода разного рода источников, так называемые энциклопедические своды Константина Багрянородного. Он создавал сочинения о посольствах, о народах, о фемах, об управлении империей, о церемониях двора, и эти сочинения подчас занимают тысячи страниц текста. То есть Константин Багрянородный – ну, конечно, не сам лично, скорее всего, ему помогали многочисленные редакторы – создал, по большому счету, вот такой бесценный компендиум знаний, собранных из античных авторов.

Регламентация знаний и энциклопедизм коснулись и церковной жизни. Монахи возрожденного после иконоборчества Студийского монастыря создали Студийский синаксарий, в котором был прописан весь порядок богослужения на все праздничные дни церковного календаря, и вместе с ним комплекс необходимых богослужебных книг. Именно на основе этой работы и возник Студийский устав, распространившийся вскоре по всей империи, а затем попавший на Русь.

Параллельно развивается деятельность Симеона Метафраста, выдающегося государственного деятеля, светского человека, который создает огромный корпус пространных житий, многие из которых он пишет сам, и по крайней мере в тех, которые он пишет сам, у него виден огромный интерес к мученикам, то есть к римской античной эпохе, – и к быту, и к каким-то реалиям той еще языческой Римской империи.

Действительно, Македонский ренессанс в X веке стал возвращением античной традиции, накоплением и обработкой знаний предшествующих эпох, и этот процесс затронул все стороны византийской мысли.

Византийское богословие стало довольно статичной величиной. Острота споров, острота богословских интуиций, мистических озарений к тому времени уже утихла, и в Византии были официальные богословы классического склада, для которых богословие выступало скорее как философия.

Мы видим, что для византийцев вот это возрождение, этот ренессанс действительно становится таким новым освоением античного наследия и новой самоидентификацией, которая для них просто уже составляет реалии их жизни.

С Константином Багрянородным связан еще один известный эпизод русской истории, а именно приезд в Константинополь княгини Ольги и ее крещение. Константин написал книгу «О церемониях», это своеобразный учебник по придворному этикету. Этот визит княгини Ольги описан во всех деталях, в самых мельчайших подробностях – скорее всего, не только потому, что это был визит иностранного посла, представителя другого народа, но и потому, что это был визит руководителя государства – женщины. Он подробно рассказывает, как происходили все эти церемонии, кто где встал, кто где сел, кто кому что подарил. К сожалению, мы не знаем, где все это реально происходило. Даже знаменитый юстинианов Хрисотриклиний, то есть «Золотую палату», найти пока не могут. Дворец разрушался еще в византийские времена. К XI столетию он вообще практически стал руинами, его покинули, а в XX веке археологи договорились с турецким правительством о моратории на строительство в этом районе ради археологических раскопок. Но денег на них не хватало, и постепенно везде стали возникать сначала деревянные дома, а потом уже и каменные строения, так что сегодня в современном Стамбуле дворец, словно какое-то чудо, возникает то тут, то там, на него можно наткнуться в любом месте старого города, он буквально под ногами, в подвалах и за фасадами многочисленных кафе.

Для Ольги визит в византийскую столицу имел огромное значение. Молодое древнерусское государство искало надежных союзников на международной арене, поэтому принятие русской княгиней крещения было логичным шагом к сближению с могущественной ромейской державой. Но почему же Константин VII не упоминает об этом событии в книге церемоний?

Визит Ольги был описан в книге церемоний византийского двора, написанной Константином Багрянородным, но описание туда попало почти случайно, потому что Константин очень дотошно относился к церемониалу и для него визит правительницы-женщины – это был прецедент. До этого не принимали правительниц-женщин, и он поместил туда описание этого визита, скорее всего, чтобы показать, как принимать княгиню, как принимать архонтиссу, женщину – главу государства.

Все, что не относилось к церемониалу, в этом сочинении императора не интересовало. Он даже не упоминает о целях визита княгини. Скорее всего, Ольга рассчитывала договориться с императором о династическом браке между юным князем Святославом и дочкой Константина VII, царевной Анной. Но для багрянородного василевса союз с представителем варварского народа был неприемлем. Русская княгиня, судя по всему, осталась недовольна и тем, что не достигла своей цели, и приемом в целом.

Приемы у византийского императора – это же не просто пришли и поговорили. Княгине Ольге непонятно было, почему ее так долго ведут – то в одном портике сидят, чай пьют, в другом десерт едят, с невесткой императора беседуют, – и только в конце пути ее проведут, чтобы она посмотрела дворец, сокровища дворца, и лишь затем в конце концов она приходит к императору.

Косвенно свидетельствует о неуспехе миссии Ольги то, что через какое-то время после ее возвращения в Киев она очень грубо отвечает греческим послам: «Постойте вы здесь у меня на Днепре, как я у вас стояла в гавани», – вероятно, была какая-то обида, и вряд ли на то, что она там какое-то время ждала приема, а скорее всего на результаты ее посольства.

Недалеко от константинопольских ворот Кселакерк находился монастырь святого мученика Маманта, где двадцать пять лет игуменом был один из самых известных православных святых, преподобный Симеон Новый Богослов. От монастыря, к сожалению, ничего не осталось – но мы знаем, что он находился где-то в этой области, поэтому иногда еще назывался монастырем Маманта Кселакеркского. А про игумена Симеона мы знаем гораздо больше: он происходил из знатной семьи, был прекрасно образован и в юности познакомился со старцем Симеоном Благоговейным из Студийского монастыря, который не был священником, а был лишь монахом, но тем не менее стал духовником и даже исповедником нашего юного Симеона. До двадцати семи лет под руководством этого мудрого старца Симеон жил монашеской жизнью в миру, но потом наконец оставляет свою карьеру и уходит в Студийский монастырь, а через четыре года избирается игуменом монастыря святого мученика Маманта.

Симеон Новый Богослов – один из самых необычных православных святых. На фоне кабинетных интеллектуалов македонской эпохи его учение выглядело странным, если не сказать радикальным. Он считал, что христианином, в прямом смысле слова, является только тот человек, который имеет непосредственный, реальный опыт общения с Богом.

И в первую очередь знаком того, что ты находишься с Богом, для Симеона было видение божественного света, который пронизывает человека, ум человека и тело человека вот в этом самом непосредственном, здесь и сейчас, данном общении с Богом.

Современные Симеону церковные иерархи и даже простые монахи не понимали его воззрений. Однажды братия вверенного ему монастыря даже пыталась выгнать подвижника из обители. Личность Симеона была для них слишком яркой, и его учение представлялось им превосходящим обычные человеческие силы.

Византийские богословы этого времени, которые были близки к императору, императорскому двору и церковной структуре, считали, что этого достаточно, для того чтобы считаться богословом и считать себя человеком, угодным Богу, а Симеон и своими текстами, и своим поведением, своими речами, своими поступками доказывал, что это вообще не имеет никакого отношения к угодности Богу.

Симеона прозвали Новым Богословом. Нам сегодня кажется, что это подчеркивало его богословские достоинства, но на самом деле изначально это была издевка со стороны его врагов: мол, еще один новый богослов нашелся. Однако позже все поняли, что то, как проповедовал, как богословствовал Симеон – это действительно было новым богословием. В эпоху, когда в культуре Византии все принимало какие-то застывшие позы, все формализовывалось, все кодифицировалось, то, что говорил Симеон, было выходом за все принятые рамки, – за рамки церковной бюрократии, за рамки философских рассуждений, даже за рамки канонических формальностей. Его жизнь, его слова, его стихи – это был протест против нагромождения культурных условностей, прорыв через них к Тому единому, Кем и должна жить Церковь. Его недолюбливали придворные богословы, он был в конфликте со священноначалием, его преследовали, гнали, над ним издевались, однако Церковь, водимая Духом Святым, увидела в нем и великого святого, и Нового Богослова.

Глава 13

Миссия к славянам

Начало X века. Арабский халифат ослаблен внутренними смутами. Огромная территория исламского государства расколота на множество небольших эмиратов, а в Византийской империи во главе армии становится один из величайших полководцев Средневековья, которого современники называли вторым Траяном или Велизарием: Иоанн Куркуас.

Еще с конца IX века византийцы стали постепенно отвоевывать свои территории, а в 926 году впервые с начала арабских завоеваний перешли Евфрат, ну а далее почти каждый год вторгались в земли далекой Эдессы. После периода иконоборчества Эдесса имела исключительное значение для христианского мира, ведь именно здесь хранился убрус – нерукотворный образ Иисуса Христа, первая христианская икона и ярчайшее свидетельство иконопочитания. Еще в период иконоборчества римский папа писал одному из императоров-иконоборцев: «Пошли же за этим нерукотворным образом и посмотри: туда [т. е. в Эдессу] стекаются во множестве народы Востока и приносят свои молитвы». Так что Эдессу действительно знал весь христианский мир.