Игорь Петровский – Византия. Христианская империя. Жизнь после смерти (страница 19)

В 404 году состоялся новый Собор, на котором Иоанн Златоуст вновь был осужден. Император запретил ему появляться в храме Святой Софии, но, опасаясь повторения недавней истории, повелел оставаться в Константинополе. Иоанн Златоуст оказался в собственной резиденции практически под арестом. От епископского домика IV века, где содержался под домашним арестом Златоуст, мало что осталось, но сохранилась патриаршая резиденция VII века, которую можно видеть по пути к главному входу Святой Софии. На первых этажах были какие-то канцелярии, а под нынешним минаретом шла лестница в патриаршие покои. Вот там практически два месяца святитель Иоанн Златоуст и пребывал, но это еще полбеды. Дважды за весь этот период к нему подсылали наемных убийц, причем второй раз убийца добрался уже до самой комнаты, где находился Иоанн Златоуст, киллера пытались схватить, он вырвался, и, убегая, убил трех человек – то есть все было очень серьезно. Тогда народ просто взял в оцепление этот епископский домик и разбил караулы, фактически охраняя Иоанна Златоуста круглосуточно. Чтобы не допустить неминуемых беспорядков, святитель согласился выехать из города тайно. Однако, когда его сторонники обнаружили исчезновение, все равно начались волнения.

Происходит восстание, в ходе которого базилику Святой Софии попросту сожгли, сожгли половину центра города, и вообще беспорядки продолжались в течение нескольких месяцев, где-то с июня до осени 404 года.

Ссылка Иоанна Златоуста вызвала настоящий раскол в Церкви, и он не прекратился даже после смерти святителя, на что надеялись его враги. Римский папа прервал общение со всеми восточными патриархами, которые отказывались вписать имя Иоанна обратно в церковные диптихи. Десятки епископов и тысячи простых граждан были возмущены смещением Иоанна с константинопольской кафедры, и многим эта позиция стоила жизни. Но вот что интересно: этот всецерковный конфликт не имел догматического содержания. Он был даже не про то, что какого-то выдающегося святителя обидели и несправедливо с ним поступили. Суть всего была в двух разных взглядах на вопрос о том, что есть главная цель и главный смысл Церкви на ее земном пути. Является ли она просто удобным инструментом влияния в чьих-то руках? Или, быть может, она – простой институт гражданского общества? Или она вообще – прислужница власти? Или это просто личное дело каждого? Или Церковь – это то, во что верил и чем жил Иоанн Златоуст: столп и утверждение истины, корабль спасения, который плывет через житейское море, где главный лоцман и капитан – Христос? И правда Златоуста победила. Последние его слова перед смертью были: «Слава Богу за все». И Бог прославил прославлявшего его. Через двадцать один год после кончины, 27 января 428 года, глубокой ночью мощи Иоанна Златоуста доставили по морю в Константинополь. Его встречали в гавани огромное количество кораблей, тысячи и тысячи лодок с зажженными факелами. А наутро его мощи принесли в храм Двенадцати апостолов, и здесь огромной массе горожан предстала душераздирающая картина: на коленях у гроба святителя, стоял и горько плакал император Феодосий II. Он просил прощения за своих родителей. Вот именно тогда государственная власть и власть церковная поняли что-то очень важное о природе и целях друг друга.

Глава 7

Христос – человек или Бог?

26 сентября 428 года. Архиепископ Константинополя Несторий во время торжественной литургии впервые провозглашает имя святителя Иоанна Златоуста. Это событие ставит точку в 22-летнем расколе, вызванном несправедливыми обвинениями и незаконным смещением святителя с кафедры. Только теперь и духовные, и светские власти наконец признали его правоту. И хотя сам Иоанн Златоуст скончался в ссылке в далекой провинции Понт более двадцати лет назад, это настоящий триумф для всех его учеников, но главное – для нового епископа византийской столицы, Нестория.

Император Феодосий лично пригласил Нестория в Константинополь и видел в нем чуть ли не второго святителя Иоанна Златоуста. И поначалу действительно для подобной ассоциации было много предпосылок. Во-первых, Несторий, как и Златоуст, был строгим аскетом. Во-вторых, Несторий, как и Златоуст, был родом из Антиохии Великой. В-третьих, Несторий, как и Златоуст, был выдающимся проповедником, да и вел он себя изначально как второй Златоуст. Он сократил все расходы на себя, он стал очень активно заниматься благотворительностью, и он, невзирая на лица, обличал власть имущих – ну чем не Златоуст? Однако постепенно народ стал замечать разницу между «двумя Златоустами». В храме Святой Софии во время поставления в архиепископы Константинопольские Несторий произносил проповедь, и в ней он сказал: «Царь! Раздави со мной еретиков, а я раздавлю с тобою персов!» И вот тогда все прозрели. Несторий оказался антиподом своего великого предшественника. Прежде всего из-за отношения к своим оппонентам. Несторий приказал изгнать из города всех ариан, а ведь Иоанн Златоуст никогда так не поступал. Напротив, он предпочитал общаться с еретиками и инакомыслящими силой своей проповеди, а не императорскими штыками. И вот вскоре этот великий борец с еретиками, этот «второй Златоуст», станет первым еретиком своего времени и самым злобным сокрушителем церковного мира на константинопольской кафедре.

В 428 году в столице разгорелась дискуссия о том, как правильно величать Божию Матерь. Одни считали, что Богородицей – так учил еще Григорий Богослов. Другие видели в этом умаление человеческой природы Христа и требовали использовать слово «человекородица». Это, в свою очередь, вызвало подозрения в арианстве, то есть непризнании за Христом истинной божественной природы. Когда эти споры дошли до Нестория, он предложил в качестве компромисса новый термин: Христородица.

Христородицей, наверное, вполне можно было бы называть Божию Матерь исходя из общебогословских предпосылок, но уже к тому времени сложилась традиция называть Богородицей. Именно то обстоятельство, что Несторию она показалась неприемлемой, говорило, что он проводил жесткую границу между Сыном Божиим, предвечно существующим и от Отца рождающимся, и Господом Иисусом Христом, родившимся в Вифлееме от Пресвятой Девы, восклицая: «Каким образом земной человек мог родить Бога?»

Таким образом, спор о наименовании Богородицы был на самом деле спором о соединении человечества и Божества во Христе, поэтому в истории Церкви он получил название христологического. И этот богословский вопрос, начавшийся, казалось, с малого, положил начало новой эпохе.

Это так называемый вечный раскол, который существует, в общем-то, в течение полутора тысяч лет. Он, этот вечный раскол, резко отличается от предыдущих. Арианские споры когда-то закончились тем, что ариан как таковых уже давным-давно нет. Точно так же все остальные споры в древней Церкви, различные секты, которых были десятки и десятки в IV веке и в V веке, – они все куда-то растворились, их просто уже не существует давным-давно. Теперь вот появляется какой-то новый тип церковных конфликтов, который внешне похож на предыдущие, но на самом деле имеет какую-то несколько другую серьезную природу, которая, скорее всего, связана с изменениями внутрицерковной иерархии, церковной культуры как таковой.

Несторианский конфликт усугублялся еще и тем, что к середине V века в жизни Церкви происходят глубокие перемены. Епархии ранней Церкви были в основном небольшими, в значительной степени независимыми друг от друга и открытыми к общению между собой. Теперь же выстраивается привычная нам сегодня централизованная система митрополий и патриархатов.

Там, внутри этих патриархатов, образуются собственные богословские школы, там своя культура образования, знаний, своя культура толкования вероучения, Священного Писания, и каждый раз, когда между этими Церквями возникают споры, эти споры осложняются еще огромным шлейфом традиции, уже накопленной и в том, и в другом центре, – речь идет о крупнейших городах: Александрии, Константинополе, Антиохии, Риме.

Ориентация на философские школы и направления была разной. Для Александрии это все-таки традиция Платона и неоплатоников, для Антиохийской богословской школы – ориентация на Аристотеля. В Антиохийской школе было крайне настороженное отношение ко всякого рода аллегорическим истолкованиям Священного Писания, в то время как для школы Александрийской это было вполне приемлемо.

И эта разница во взглядах особенно ярко проявлялась в понимании главной загадки христианства: тайны Боговоплощения. Обе школы признавали Никейскую формулу единосущия Сына Отцу, но понимали ее по-разному. Антиохийцы говорили примерно так: божество Христа избрало своим сосудом или храмом человека Иисуса. Александрийцы же склонялись к таинственному соединению двух природ в одну единую ипостась. Несторий был родом из Антиохии.

Для богослова, христианина, воспитанного в традициях Антиохийской школы, было исключительно важным то, что написано в Евангелии об Иисусе Христе. Но Евангелие ведь только дает такие просветы, которые нас заставляют думать: да, мы имеем дело не с простым человеком, и не только с человеком – а ведь так-то мы имеем дело с Ним как с человеком. Поэтому несторианская идея, отделяющая ипостась Сына Божия от ипостаси, или лица, Сына Человеческого, Иисуса Христа, она, вероятно, открывает больше возможностей для буквального понимания евангельского текста и для более интимного восприятия Иисуса Христа – человек-то нам понятнее, чем Бог.