Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 17)
– Марина, я не уйду. Сколько раз повторять?
– Говорить легко. Но жизнь с больным ребёнком – это не прогулки в парке. Это бессонные ночи. Это постоянный страх. Это больницы, процедуры, лекарства. Это когда он задыхается, и ты не можешь помочь. Когда он плачет от боли, а ты бессилен. Ты готов к этому?
Сашка не знал, что ответить. Потому что не знал. Как можно быть готовым к тому, чего не видел?
– Я хочу попробовать, – сказал он честно.
Марина кивнула. Не сказала ни «да», ни «нет». Просто кивнула.
В декабре случилось неизбежное.
Они гуляли поздно вечером – после девяти. Марина отпросилась у матери, оставила Артёма спящим. Шли по ночному городу – по пустым улицам, мимо закрытых магазинов, мимо редких прохожих.
Было холодно – минус десять. Снег скрипел под ногами. Дыхание паром. Фонари отбрасывали жёлтые круги света на снег. В окнах домов горели огни – тёплые, уютные.
Сашка проводил её до дома. Старая пятиэтажка на окраине – панельная, серая, облупившаяся. Подъезд тёмный – лампочка разбита. Пахло мочой и кошками.
У подъезда Марина обернулась:
– Спасибо за вечер.
– Марина…
Не договорил. Она сама шагнула навстречу и обняла его.
Первый поцелуй был осторожным, почти невесомым. Губы коснулись губ – мягко, нежно. Вкус её губ – сладковатый, с привкусом кофе и сигарет. Она курила, понял Сашка. Тайком, наверное. От стресса.
Второй поцелуй был другим – отчаянным, жадным. Как будто они оба слишком долго этого ждали и больше не могли держаться. Она прижалась к нему всем телом – он чувствовал её через пальто, свитер, все слои одежды. Чувствовал, как колотится её сердце. Или это его собственное сердце так билось?
Её руки на его шее – холодные пальцы, горячее дыхание. Запах её волос – шампунь, мороз, что-то своё, неповторимое. Холод стены подъезда за спиной – кирпич, шершавый, ледяной даже через куртку.
Целовались долго – минуту, две, пять. Время остановилось. Мир сжался до этого подъезда, до этих губ, до этого тепла между ними.
Потом она оторвалась. Дышала тяжело, прерывисто. Глаза блестели в тусклом свете фонаря.
– Не надо, – прошептала она, не разжимая объятий.
– Почему?
– Потому что я не могу. Не имею права. У меня другие приоритеты.
– Плевать на приоритеты.
– Нельзя плевать. У меня сын…
– Я знаю про сына. Я всё знаю. И мне всё равно.
Она прижалась лбом к его груди. Стояла так, обнимая его, дрожа – от холода или от эмоций.
– Ты не понимаешь, во что вляпаешься, – прошептала она в его куртку. – Ты молодой, красивый, у тебя вся жизнь впереди. А я – женщина с багажом. С умирающим ребёнком. С прошлым, которое не отпускает. Тебе нужна другая. Молодая, свободная, без проблем.
– Мне нужна ты.
Она подняла голову. Посмотрела на него – долго, изучающе. Пальцем провела по его щеке – нежно, почти невесомо.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Господи. – Она рассмеялась – коротко, с надрывом. – Мне двадцать три, а я чувствую себя на сорок. А ты целуешь меня у подъезда, как школьник. И это… это первое хорошее, что случилось за последние пять лет.
Поцеловала его снова – быстро, коротко. Потом вырвалась из объятий и побежала к двери подъезда.
– Марина!
Она обернулась на пороге.
– В следующее воскресенье. В три. Не опаздывай.
И исчезла в темноте подъезда.
Сашка стоял и смотрел на светящееся окно третьего этажа. Губы горели. Сердце колотилось. Руки помнили её тепло, её форму под пальто. Он стоял на морозе, но не чувствовал холода.
Влюбился. По-настоящему, без возврата.
Дома Людмила ждала его с ужином. Картошка с мясом – пахло луком и укропом. На столе дымились тарелки.
– Где ты пропадаешь? Уходишь каждое воскресенье.
– Гуляю.
– Один?
Сашка молчал. Ел картошку, не чувствуя вкуса. Всё ещё чувствовал на губах её поцелуй.
– Сашенька, у тебя есть девушка?
Он поднял глаза. Людмила смотрела с тревогой – материнская тревога, которую не спрячешь.
– Есть.
– Серьёзно?
– Да.
– Познакомишь?
– Потом, мам. Обязательно, потом.
Людмила хотела что-то сказать, но промолчала. Только вздохнула тяжело. Понимала – если сын уже завёл девушку, значит, скоро уйдёт. Все уходят рано или поздно. Дети вырастают и улетают из гнезда.
Но «потом» наступило быстрее, чем планировалось.
В январе Марина позвонила на работу. Сашка дал ей номер склада на случай экстренной ситуации. Рафик передал трубку с озабоченным видом:
– Тебя какая-то женщина. Голос дрожит.
– Александр? – Марина говорила едва слышно. – Можем встретиться? Срочно.
– Что случилось?
– Не по телефону. Приезжай в кафе. В наше. Пожалуйста.
Сашка отпросился у Рафика – тот махнул рукой, мол, беги – и помчался через весь город. Троллейбус плёлся мучительно медленно. Сашка сидел на краешке сиденья, сжимал кулаки. Что случилось? Артём? Что-то с Артёмом?
В кафе было тепло и пахло кофе. Марина сидела в углу, в их обычном месте. Перед ней нетронутая чашка кофе – остывшая, с плёнкой на поверхности. Она комкала салфетку – методично, нервно. Салфетка превратилась в мокрый комок.
Глаза покраснели. Без макияжа она выглядела ещё бледнее, моложе. И беззащитнее.
Сашка сел напротив, накрыл её руку своей.
– Что случилось?
Она подняла голову. Губы дрожали.
– Артём… Врачи говорят, что без операции – максимум год. Может, и меньше. Полгода, если начнутся осложнения.
Сердце ухнуло вниз.