Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 14)

Он узнал в ней себя.

Всю неделю Сашка не мог выбросить её из головы.

Даже на складе, таская мешки с сахаром, он думал о ней. Кто она? Где живёт? Замужем ли? Как зовут? Работает или сидит с больным ребёнком?

Мешок падал на пол с глухим стуком, и Сашка представлял, как спрашивает её имя. Как она отвечает. Как они разговаривают.

Глупо, конечно. Совершенно по-идиотски. Он даже не знал, увидит ли её снова.

Димка заметил:

– Ты чего такой задумчивый? Влюбился?

– Отстань.

– Точно влюбился! Вижу по роже. Кто она?

– Никто. Отвали, Австралопитек.

Но Димка не отваливал. Приставал с расспросами, строил теории, подкалывал. Сашка отмалчивался, но знал – все видно как на ладони.

Рафик тоже заметил:

– Саня, ты в порядке? Что-то не в себе.

– Всё нормально.

– Не похоже. Два мешка не туда отнёс. За всё время работы такого не было.

– Просто устал.

Рафик прищурился, но промолчал. Закурил, выпустил дым. Потом сказал:

– Если проблемы – говори. Я же вижу, что-то не так.

– Нет проблем. Честно.

– Ладно. Но если что – ты знаешь, где меня найти.

В следующий вторник Сашка отвёз маму в поликлинику раньше на полчаса.

Сердце колотилось всю дорогу в троллейбусе. Придёт или нет? Вдруг это была разовая консультация? Вдруг они больше не придут? Или придут, но в другой день?

Он сидел на том же месте, на том же холодном пластиковом стуле. Держал в руках тот же потрёпанный журнал. Но не читал. Смотрел на дверь.

И она пришла.

В том же сером пальто, с тем же бледным мальчиком. Когда они вошли, Сашка почувствовал, как сердце подпрыгнуло и ударилось о рёбра. Воздуха вдруг стало мало. Он сделал глубокий вдох – хлорка, болезнь, её духи.

Духи. Он не заметил их в прошлый раз. Лёгкие, цветочные. Ландыш, кажется. Или фиалка. Дешёвые советские духи, но от них кружилась голова.

Они сели на то же место. Женщина достала термос, налила чай. Мальчик пил маленькими глотками, руки дрожали так же, как неделю назад. Может, даже сильнее.

На этот раз Сашка решился.

Когда Людмила ушла к врачу, он подождал минуту – чтобы не выглядело слишком нарочито – и пересел поближе. Два стула между ними. Не рядом – это было бы слишком. Но достаточно близко, чтобы разговаривать.

Ладони вспотели. Во рту пересохло. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно по всему коридору.

– Извините… – Голос прозвучал хрипло. Сашка прокашлялся. – Извините. Можно узнать, как вас зовут?

Она подняла голову от книги – тот же «Незнайка», та же заломанная обложка – и удивлённо посмотрела на него. Вблизи она оказалась ещё красивее. Тонкие черты лица – высокие скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. Кожа бледная, но чистая. Родинка над губой. Ресницы длинные, без туши. Брови тёмные, с изломом.

– Марина. А что?

Голос тот же – низкий, хрипловатый. Вблизи он звучал ещё глубже. Обволакивал, как бархат.

– Просто… Я видел вас на прошлой неделе. Запомнил.

Боже, как это глупо прозвучало. Как школьник какой-то, который первый раз девчонке признаётся. Сашка почувствовал, как уши горят.

Марина слегка улыбнулась. Уголки губ приподнялись – всего чуть-чуть, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Удивление. И, может быть, лёгкая насмешка.

– Понятно. А вы?

– Александр. Можно просто Саша.

– Очень приятно, Александр.

Подчёркнуто официально. Не Саша, а Александр. Дистанция обозначена чётко, как мелом на асфальте. Вот граница – не переступай.

Но Сашка не сдавался. Не тогда, когда сердце колотилось так, что больно било в грудь.

– Вы часто сюда ходите? К врачу, я имею в виду.

– Раз в неделю. Артёму нужны процедуры.

Мальчик, услышав своё имя, открыл глаза и с любопытством посмотрел на Сашку. Взгляд был удивительно взрослым для шестилетки. Настороженный, оценивающий. Такие глаза бывают у детей, которые слишком рано узнали, что мир может причинять боль. Которые видели много врачей, больниц, процедур. Которые привыкли, что люди исчезают из их жизни – врачи меняются, знакомые сторонятся, даже отцы уходят.

В этом взгляде читалось осторожное любопытство, смешанное с недоверием. Кто ты? Зачем пришёл? Ты останешься или уйдёшь, как все?

– Привет, – улыбнулся Сашка. Попытался сделать улыбку тёплой, неопасной.

Артём не ответил. Просто смотрел. Потом медленно, устало прижался к матери. Она обняла его, погладила по голове.

– Он у меня стеснительный, – сказала Марина. В голосе звучала извиняющаяся нотка.

– А что с ним? Если не секрет.

Марина помолчала. Взгляд ушёл куда-то в сторону, на плакат с почерневшим лёгким. Она словно решала, говорить или нет. Пальцы сжали книгу сильнее – костяшки побелели.

– Врождённый порок сердца. Нужна операция.

Голос спокойный, ровный. Слишком спокойный. Так говорят о вещах, которые повторяют слишком часто. О проблемах, с которыми живут так долго, что эмоции притупились, остался только факт.

– Здесь не делают?

– Делают. Но… – Она взглянула на сына, и в её глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. – Шансов мало. Процентов десять, может, пятнадцать. Есть клиника в Германии, там другие технологии. Там восемьдесят процентов выживаемости. Но это деньги, которых нет. И виза. И многое другое.

Она говорила тихо, без надрыва. Без жалобы. Просто констатировала факты, как диктор в новостях. Но Сашка видел, как дрожат её пальцы на книге. Как напряглись плечи. Как она сглотнула, прежде чем продолжить.

– А муж? – вырвалось у Сашки. Потом он понял, что это бестактно, и хотел взять слова обратно. Но было поздно.

Марина повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза. Взгляд был твёрдым, открытым.

– Нет мужа. Сбежал, когда узнал о болезни ребёнка.

Прямо, без обиняков. Без попытки смягчить, приукрасить. Без слёз. Просто факт. Сашке понравилась эта прямота. Честность без прикрас.

– Мне жаль, – сказал он. И это было искренне.

– Не надо жалеть. Мы справляемся. Правда, Артёмка?

Мальчик кивнул. Обнял мать за шею – тоненькие руки, острые локти. Она прижала его к себе, поцеловала в макушку.

Вышла Людмила. Разговор прервался. Но когда они уходили, Сашка обернулся и сказал:

– До встречи в следующий вторник?