Игорь Патанин – Медвежий угол (страница 13)

Но это уже другая история. История о том, как восемнадцатилетний парень влюбился без памяти. Как он был готов на всё ради этой женщины. И как эта любовь определила всю его дальнейшую жизнь. Привела его туда, где он сейчас лежит.

– Пора вспомнить и об этом, – прошептал голос. – Пора вспомнить всё.

Александр закрыл глаза. Веки тяжёлые, как свинцовые. Где-то вдалеке выли собаки – протяжно, жалобно. Где-то в городе застряла скорая – сирена звучала всё дальше и дальше. А он всё глубже погружался в воспоминания. В ту жизнь, которая когда-то казалась такой трудной. А теперь, с расстояния в тридцать лет, она казалась почти раем.

Молодость. Она прощает всё – бедность, ошибки, неудачи. Потому что впереди целая жизнь, чтобы всё исправить. Потому что у тебя есть время. Море времени.

Если бы он знал тогда, как мало на самом деле времени. Если бы ценил каждый день, каждую встречу, каждый бокал дешёвого вермута в компании друзей. Каждая шутка Димки. Каждый обед с матерью. Каждый разговор с отцом.

Но молодость не знает цены времени. Она расточительна, как миллионер, которому кажется, что деньги никогда не кончатся. Она тратит дни и годы, не считая, уверенная, что запас бесконечен.

А потом ты лежишь в луже собственной крови и понимаешь – всё. Счётчик остановился. Лимит исчерпан. Больше не будет ни друзей, ни вермута, ни веры в светлое будущее.

Только память. И голос, который заставляет вспоминать. Который не даёт забыть.

– Не засыпай, – приказал голос. Теперь он звучал жёстче. – Ещё рано. Нам многое предстоит пройти.

Александр послушно открыл глаза. Потолок кухни расплывался, двоился. Трещина в углу – он собирался замазать её год назад. Не замазал. Теперь уже не замажет.

Но он держался. Должен был держаться. Потому что история ещё не окончена. Потому что самое важное – впереди.

История продолжается. Пока есть силы.

Глава 3: «Три месяца счастья»

Марину он впервые увидел в очереди в поликлинике.

Людмила записалась на приём к кардиологу – после всех переживаний у неё пошаливало сердце. Сашка взял выходной, чтобы сопроводить мать. Они сидели в коридоре среди бабушек с авоськами и мам с детьми и ждали своей очереди.

В коридоре стоял тяжёлый запах хлорки – едкий, колкий, он въедался в одежду и волосы. Сквозь него пробивался другой – слабый, но узнаваемый запах болезни, лекарств и страха. Потёртый линолеум местами истончился до бетона. Где-то капал кран – монотонно, раздражающе. Пластиковый стул холодил через джинсы. На стене висел плакат «Курение – медленное самоубийство» с почерневшим лёгким.

Сашка листал затёртый журнал «Техника молодёжи» – кто-то вырвал из него страницы, осталась только первая половина статьи про новые процессоры Intel. Бабушка рядом вязала и что-то бормотала себе под нос. Ребёнок в углу хныкал – тихо, устало.

И тут вошла она.

Она держала за руку мальчика лет шести. Высокая – почти вровень с Сашкой, а он был за метр девяносто. Темноволосая – волосы собраны в простой хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Простое серое пальто – советское, с потёртыми манжетами, воротник затёрт до блеска. Сапоги стоптанные, каблук на правом чуть скошен. Но было в ней что-то такое, что заставило Сашку замереть, забыть про журнал, про всё.

Может быть, дело было в том, как она держалась – прямо, с достоинством, несмотря на поношенное пальто и стоптанные сапоги. Спина ровная, подбородок приподнят. Движения плавные, несуетливые. Она шла медленно – под шаг мальчика, который едва переставлял ноги.

А может быть дело в её глазах – карих, с золотистыми искорками, когда она повернулась к свету. Глаза смотрели одновременно устало и решительно. Будто она была готова к бою, но бой этот длился уже слишком долго.

Или в том, как бережно она придерживала сына – рука на его плече, лёгкое прикосновение, но в нём чувствовалась готовность подхватить в любую секунду. Словно боялась, что он исчезнет, упадёт, сломается.

Мальчик был бледным и худеньким. Не просто худой – изможденный. Руки как веточки, запястья тоньше, чем должны быть у шестилетки. Шея длинная, хрупкая, на ней голова казалась слишком большой. Под глазами тени – синеватые, глубокие. Губы бескровные. Он медленно шёл, каждый шаг давался с усилием, опираясь на руку матери. Дышал часто, неглубоко – Сашка слышал это дыхание даже через шум коридора.

Они сели напротив. Женщина помогла мальчику устроиться на стуле, поправила на нём куртку – слишком большую, явно на вырост. Достала из сумки термос, налила в крышечку что-то – чай, наверное. Пар пошёл вверх, и мальчик жадно припал к крышечке губами. Пил маленькими глотками, руки дрожали.

Сашка украдкой разглядывал их поверх журнала. Не мог оторвать взгляд. Что-то в этой картине – усталая красивая женщина, больной ребёнок, термос с чаем – царапнуло что-то внутри. Сжало горло.

– Мам, я устал, – мальчик прислонился к плечу матери. Голос слабый, но Сашка расслышал.

– Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору.

Голос. Её голос. Низкий, глубокий – непривычный для женщины. С лёгкой хрипотцой, будто она когда-то много курила или плакала. Или кричала до хрипоты. Голос уставший, но в нём была сталь. Мягкая сталь – так бывает.

Сашка почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Не просто сжалось – перехватило дыхание. Дурацкое ощущение, будто он оступился на лестнице, падает, и земля уходит из-под ног. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Ладони вспотели. Он сжал журнал так, что страницы смялись.

Это было неправильно. Он же даже не знал её. Он просто увидел красивую женщину с больным ребёнком. Мало ли их. Город полон красивых женщин.

Но он не мог оторвать взгляд. Смотрел, как она гладит сына по голове – осторожно, нежно, как гладят что-то очень хрупкое. Как поправляет ему воротник куртки. Как достаёт из сумки книжку – потрёпанную, с заломами на обложке.

– Почитаем? – спросила она мягко.

Мальчик кивнул. Она открыла книгу и начала читать вполголоса. «Незнайка на Луне» – Сашка разглядел обложку. Голос её был монотонным, убаюкивающим. Мальчик слушал, прикрыв глаза.

– Ткаченко, заходите! – медсестра выглянула из кабинета. Полная женщина лет пятидесяти, в мятом халате, с уставшим лицом.

Людмила поднялась, но пошатнулась – слегка. Сашка заметил. Он подхватил её под локоть.

– Иди, сынок. Я сама.

– Мам, я с тобой.

– Не надо. Посиди здесь. Я быстро.

Она исчезла за дверью кабинета. Сашка сел обратно. И понял, что теперь совсем нечем заняться. Журнал валялся рядом, но читать не хотелось. Он смотрел на женщину напротив.

Она читала сыну, склонив голову. Прядь волос упала на щёку – тёмная, блестящая. Она не поправляла её, увлечённая чтением. На шее – тонкая золотая цепочка, совсем простая, без подвески. Пальцы длинные, ухоженные, но ногти коротко обстрижены – руки женщины, которая работает. Над верхней губой – маленькая родинка, почти незаметная.

Сашка запоминал детали, не понимая зачем. Как будто знал, что они понадобятся.

Вышла Людмила – бледная, с рецептами в руках. Пальцы дрожали, когда она складывала бумажки в сумку.

– Мам, что сказали?

– Потом, дома. Пойдём.

Голос натянутый. Плохие новости, понял Сашка. Сердце совсем не в порядке.

У выхода он обернулся. Не мог не обернуться. Женщина как раз оторвала взгляд от книги – может, почувствовала, что на неё смотрят. Их взгляды встретились на секунду – не больше. Карие глаза с золотистыми искорками. Тёплые. Грустные. Но добрые.

Она слегка улыбнулась – вежливо, отстранённо. Уголки губ приподнялись, но глаза остались грустными. Дежурная улыбка незнакомцу.

Но этой секунды было достаточно.

Сашка шёл по коридору и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Как будто мир сдвинулся на миллиметр. Всё осталось на месте, но стало другим.

Дома Сашка не мог ни на чём сосредоточиться.

Открывал учебник по электронике – перед глазами возникали её карие глаза с золотистыми искорками. Буквы расплывались, схемы не складывались в единое целое. Он читал одну и ту же страницу три раза и не мог понять, о чём там написано.

Садился ужинать – мать поставила на стол гречку с котлетами, запах домашней еды заполнял кухню – но он не чувствовал вкуса. Вилка застывала на полпути ко рту. Он вспоминал, как она читала сыну, склонив голову. Как прядь волос падала ей на щёку. Как её длинные пальцы держали книгу.

Даже голос её не выходил из головы. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Он прокручивал в памяти две фразы, которые успел услышать: «Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору». Всего два предложения, но он слышал их снова и снова, как заевшую пластинку.

Ночью не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок – на знакомую трещину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши. За окном гудели редкие машины. Часы на стене тикали – громко, назойливо. Три часа ночи. Четыре. Пять.

Он пытался понять, что с ним. Это же глупо. Мало ли красивых женщин в городе. Он видел её всего несколько минут. Даже не разговаривал. Просто посмотрел.

Но что-то зацепило. Может, то, как она держалась – с достоинством, несмотря на потёртое пальто. Может, голос – такой необычный. Может, то, как она смотрела на сына – с такой отчаянной нежностью, будто он мог исчезнуть в любую секунду.

Или может, дело было в её глазах. В той секунде, когда их взгляды встретились. Он увидел в них что-то знакомое. Усталость. Одиночество. Решимость продолжать, несмотря ни на что.