Игорь Осипов – Они не те, кем кажутся (сборник) (страница 28)
Пьер упрямо замотал головой, чтобы скрыть движение плеч: руки быстро елозили по клинку. Понемногу веревочные путы стали поддаваться.
– Что бы ни сделали, – все одно: правды вам больше не утаить. Не сегодня-завтра прочие выжившие большого метро сами придут в гости. Хотя бы для того, чтобы решить вопрос с монополией на насосный узел. Не век же им с двери замки срезать? И что вы тогда скажете людям, когда они узрят посланцев умерших станций? Нет, не междоусобной крови ты боишься, Паскаль, а перемен. Что не станет надобности в твоих услугах и что спросят люди, почему ты и Филипп врали им, решая за них собственную судьбу.
– Дурак, – сочувственно сказал Паскаль и, окончательно что-то для себя решив, быстрым движением накинул на шею музыканта удавку.
Тут бы Пьеру и пришел конец. Что бы он сделал, сидя на полу со связанными за спиной руками? Но основательно перепиленная ножом веревка не выдержала и с глухим треском лопнула. Пальцы метнулись к горлу, силясь приподнять душащий узкий ремешок. Если Паскаль и удивился, отчего у жертвы оказались свободны руки, то лишь на секунду. Караульщик сердито засопел и, вдавив свое колено в спину парню, стал оттягивать концы петли назад, но Пьер успел воспользоваться заминкой. Пальцы левой руки втиснулись под затягивающую удавку, а правая судорожно зашарила по полу, нащупывая штык-нож; в глазах потемнело, мир качнулся перед глазами, но в следующий миг оказавшийся в ладони клинок с силой воткнулся в бедро Паскаля. Тот вздрогнул и удивленно охнул. Пьер тотчас же вслепую еще несколько раз махнул штыком, дырявя и кромсая чужую плоть. Давление удавки ослабло, но и музыкант, кашляя и ловя драгоценный кислород, повалился на бок. Паскаль схватился за ногу, из нее сильными толчками хлестала темная, как отработанное машинное масло, кровь.
– Вот же змееныш, – удивленно просипел старый караульщик. И вдруг, быстро приволакивая ногу, метнулся к висящему на стене автомату. Он был уже в шаге от оружия, когда бросившийся вслед Пьер едва успел ухватить противника за куртку и потянуть назад. Паскаль, не оборачиваясь, заехал локтем прямо в лицо музыканту. Лязгнули зубы, рот наполнился кровью с сильным привкусом железа, но молодой соперник не выпустил старого волка. Они упали на пол, завозились. Пьер попытался еще раз достать караульного ножом, но неудачно – его более опытный противник перехватил конечность с оружием в болевой прием и стал выкручивать Пьеру руку. Тот застонал от невыносимой боли, почувствовав, как гнутся и трещат его кости. И вдруг неистовая сила, давившая на конечность, исчезла, противник обмяк. Глаза караульного остекленели, он был мертв.
– Браво! – Стефан три раза размеренно хлопнул в ладоши. – Уложить в рукопашной схватке бывшего французского парашютиста, ветерана трех войн, это дорогого стоит! Ваш бой доставил мне настоящее удовольствие. Уверен, Паскаль не думал, что на склоне лет погибнет в стычке с молокососом, который проткнет ему бедренную артерию. Се ля ви. Молодость берет свое.
– Почему ты не помог ему? – Музыкант сплюнул тягучую нитку крови с разбитых губ и указал на Паскаля. – Разве вы не заодно?
– Видишь ли, если твоя правда свергнет нашего Филиппа с Олимпа, на котором тот собрался пребывать до старости, это будет шанс. Что я имею при текущем положении вещей? Должность караульного в этой дыре? На станции, которая изолировала себя от всего мира? Нет, не для таких дел родился Стефан. У Филиппа я давно в немилости, была причина. То дело прошлое, но уж больно наш старик злопамятен. Ну а как скинут его, тут я новому начальству, глядишь, и пригожусь. – Рыжий караульщик поднял автомат музыканта, смахнул с него грязь и неожиданно бросил оружие недавнему пленнику.
– Так что иди к людям, малыш Пьер. И заставь их услышать то, о чем говорил нам. А если у тебя не получится… Что ж, тогда я просто отходил поссать, когда ты замочил старину Паскаля. Твое слово против моего, не более.
«Может, пойти прямо к Филиппу и глаза в глаза потребовать ответа? Нет, пожалуй, случится то же, что и на караульном посту, только второй раз ему не дадут уйти. Скрутят руки и утопят в нужнике, и не дознается никто. Тогда, может, сразу без разговоров полоснуть из автомата по тирану и его кодле? А потом… А не будет тогда никакого потом. Кто его после убийства начальника станции слушать будет? И сможет ли он вообще выстрелить в человека? Не из самообороны, а расчетливо, наповал? И стать для Мари убийцей ее отца. Нет, пусть люди решат. А он знает, как заставить их собраться и слушать».
Пьер, стараясь до поры не привлекать к себе внимания, быстро шел к своей палатке. Кто-то узнавал его и в спину неслось:
– Эй, Пьер! Ты что, уже вернулся? Что там произошло? Ты слышишь нас?
«Потом, все потом». Если он увязнет в разговоре с десятком жителей, ему не дадут выступить перед двумя сотнями. Филипп быстро сообразит, в чем дело, и с помощью подручных просто выдернет парня из толпы. Значит, надо собрать всю станцию.
Пьер раскрыл кофр и бережно, как величайшее сокровище, извлек аккордеон. Руки привычно скользнули в ременные петли, пальцы мягко пробежались по кнопкам и тронули желтые, будто кофейная пенка, отполированные до блеска клавиши. С аккордеоном наперевес, будто с ручным пулеметом, Пьер решительно вышел из палатки.
Старый Себастьян учил приемного сына: «Хорошее вино разогреет кровь, красивая женщина сподвигнет на безрассудство, творящаяся несправедливость сожмет кулаки, но только одно сочетает все разом – это «Марсельеза». Гимн французского народа, наше национальное достояние. Не играй ее по пустякам, сынок. Береги для случая. Но если играешь, играй как в последний раз».
Сквозь едва слышный стук дизель-генератора, шуршание ног по платформам и шелест палаточного брезента под сводами станции вдруг зазвучала музыка.
«Вставайте, сыны Отечества, настал день славы!»
Аккордеон пел, музыка неслась от стен и до стен, торжественно разливаясь в пространстве. И в ней было столько чувства, что люди оставляли все свои насущные дела. Они выходили из палаток, из подсобных помещений, отовсюду, где застала их мелодия.
«К оружию, граждане. Постройтесь в батальоны», – пальцы Пьера порхали по клавишам и легко рождали нужные ноты.
Уже собралась большая толпа, ее тревожный гул нарастал, но не мог заглушить инструмент. Наоборот, словно подбрасывая в огонь дрова, чувства людей только усиливали великую музыку.
Юный музыкант шел по станции, которую сотрясала «Марсельеза». Он не слышал, как щелкнул затвор, досылая патрон в патронник. Не видел подручных Филиппа, которые сжимали в руках оружие и бросали на шефа вопросительные взгляды. Не заметил он и самого Ламбера, который, кажется, уже все понял и с серым лицом смотрел на растущую толпу. Пьер играл в последний раз. Он знал, что, как бы ни обернулось, никогда уже эта песня не зазвучит здесь в подобных обстоятельствах. Или изменится мир, или не станет самого Пьера. Он отчетливо понял, что это и был миг, для которого он был рожден. А значит, это был день его счастья.
Юрий Мори
Командирские
– Часы хорошие! – Черт переминался с ноги на ногу, просительно глядя на продавца. – Классные часы, мужик. С автоподзаводом! Возьми, а?
Он тряхнул потертыми командирскими, сквозь мутное стекло которых стрелки еще было видно, а вот цифры – уже не очень. Концы ремня, торчащие из кулака, в полутьме станции напоминали крылья пойманного случайно жука-мутанта.
Хотя таких и не бывает.
Продавец приложил часы к уху и довольно осклабился:
– А чего! Тикают, гады…
Улыбка у него была глуповатая, детская, она больше подошла бы предмету торгов – щуплому пацану лет десяти, наряженному в сшитую из мешков одежку. И штаны, и рубаха были ему маловаты, делая парня еще более убогим на вид.
Да и улыбки на сморщенном – не по возрасту – лице не было. Вряд ли кто стал бы улыбаться, когда его продают. Точнее сказать – меняют. На часы.
– Забирай! – сказал продавец. Он так и держал хронометр возле уха, радуясь одному ему слышимой мелодии.
Тик-так. Тик…
Черт взял веревку, привязанную к ошейнику пацана, и поспешил отойти: передумает еще любитель часов. Наслушается и передумает. Всю жизнь одни огорчения, не тянет испытать новое здесь и сейчас. Так что – поправить ремень автомата за спиной, захлестнувший лямку рюкзака, и домой.
Станция Безымянка бурлила базаром. Пусть раз в неделю, но со всех окрестностей сюда волокли все – старые книжки, одежду, патроны, грибы в самодельных корзинках, сплетенных из проволоки от электрокабелей, обувь из автопокрышек и пахнущий плесенью чай со Спортивной.
Рабами тоже торговали, не без этого: не афишируя, но и не скрываясь.
– Звать тебя как? – спросил Черт. Не то чтобы его это волновало, но дорога долгая, а говорить «эй, ты!» неохота.
– Слава… – пробурчал мальчишка. Вид у него был кислый, торчащая из ворота рубахи тонкая гусиная шея вся покрыта какими-то складками и наростами. Как бы больной не оказался, старик тогда не возьмет. – Святослав, если полностью.
– А я – Черт, – усмехнулся покупатель. – Меня все так зовут. У нас, на Советской.
– Злой, что ли, поэтому? – уточнил пацан. Веревка не давала ему отойти в сторону, он так и прыгал вплотную, почти наступая на ноги мужчине. Но не наступал, умудрялся как-то обойтись без этого.