Игорь Осипов – Они не те, кем кажутся (сборник) (страница 29)
– Нет, не злой, – хмыкнул Черт. – Говорят, серой изо рта воняет. Я-то сам не чую.
Мальчишка пожал плечами. Говорить было недосуг: кто-то пролил остро пахнущую грибовуху прямо на перрон, не вляпаться бы. И не порезаться – среди лохмотьев браги в свете оставшихся плафонов блестели осколки стекла.
«Богатая станция, торговая… – подумал Черт, давя сапогами мусор. – А живут как на помойке. Ни освещения толком, ни порядка. И грязно везде».
Платформа заканчивалась. С ней сперва поредели, а потом и вовсе исчезли продавцы всего на свете, вот уже лестница вниз виднеется. Часовой стоит, недовольный, как пьяница без бутылки.
– Жену прикупил? – заржал он.
– А, это… ну, в рыло? – набравшись храбрости, спросил Черт. – У нас на Советской с мальцами не балуются, это вы тут… свободных нравов. Притон разврата.
Часовой смерил его взглядом, плюнул в сторону, но больше не придирался. Отвернулся вовсе.
Спустились по ржавой лесенке: Слава впереди, его временный хозяин – за ним. Черт брезгливо посмотрел на лысоватую макушку пацана: сквозь редкие волосенки – скорее, пух какой-то – просвечивала темная кожа, тоже бугристая, как после ожога. Точно, не особо здоровый…
Эх, влетит от старика.
По спине мальчишки шла косая полустертая надпись Date of manufacture… А вот самой даты не было: неровный шов на отвороте дырки для правой руки.
Возле первого же узкого и довольно низкого – не в пример потолку самой станции – тюбинга Черт натянул веревку. Пацан едва не упал, но остановился молча. Терпеливый. Это хорошо.
– Я зажгу факел, – ковыряясь в пропахшем паленым рюкзаке, сказал Черт. – Ты понесешь. И чтобы без фокусов, понял?
– Да куда я денусь… – пожал узкими плечами мальчишка. – Одна дорога-то.
– Да хрен тебя, дурака… – нащупывая спички, протянул хозяин. – Рванешь еще. В спину пальну, не думай!
Факел трещал, но горел. Теперь его – пацану, веревку лучше привязать к лямке рюкзака, автомат – в руки. Так и идти.
– Не думаю, – равнодушно сказал раб. – Выстрелишь, конечно.
Станция скрылась за спиной со всем ее шумом, вонью, сбивающей с толку торговой возней, хитрыми лицами продавцов и облупленной плиткой стен. Шли они не то чтобы быстро, нормально шли.
Черт поглядывал вперед, иногда скашивал взгляд правее, на тянущуюся между рельсами и стеной канаву для отвода воды. Пахло сыростью, плесенью и пустотой. Есть у нее свой запах здесь, в метро. Тревожный, но по-своему притягательный. Понюхаешь – и как в ствол автомата заглянул.
Не надо бы, а еще хочется.
На самом деле раб лично Черту был даром не нужен. Самому бы прокормиться, а тут еще один рот – к чему? Да и не понимал он детей. Не понимал и не любил. Редко они рождаются сейчас, убогие все, до Катастрофы таких бы инвалидами назвали. А родителям платили пособие, копейки, конечно, но все-таки.
При этом отцовские часы, провалявшиеся эти двадцать лет на дне опустевшего чемоданчика, он отдал не зря.
Вот этого самого Славу, держащего в руке факел, он дома передаст старику. Отцу Марии. Тогда должно сладиться и со свадьбой. Обязано, раз уж договорились. Если здешние собачьи обычаи вообще можно так назвать – свадьба. В общем, баба будет. Своя. Тощая и неказистая, возрастом не меньше его сорока, но других уж точно не найдешь.
Не с его счастьем и не на родной станции.
Который раз спасибо покойному бате – когда началась Катастрофа, народ с пустыми руками в метро побежал, а у него, Черта, был старый чемоданчик с собой. Отцовы вещи, которые после смерти отдала мачеха. Да что отдала – считай, в лицо бросила. Но эти самые вещи и выручили в первое время. Менял. Выживал. Там и смены белья были, и жилетка кожаная, и ремни, и табак отцовский в кисете. Автомат за спиной, например, еще пять лет назад был батиным костюмом, потертым, но без дырок.
Да часы вот те же! И не жалко этого всего. Из костюма, небось, не постреляешь.
Ничего больше не осталось. Сперва там, наверху, все кончилось. Отцово тело так в морге и сгорело, а вторая жена – в захваченной хитростью квартире. Никому счастья не прибыло, только ему, Черту. Сомнительное, конечно, но – живой же. До сих пор живой.
– Слушай, дядя, – остановился Слава, крутя головой по сторонам. – Там впереди есть кто-то.
– Какой я тебе… Кто там?
– Да хрен знает кто. Хочешь – сходи, спроси. А я слышал что-то.
Замечтался он, Черт. Погрузился в воспоминания. Пацан этот мелкий – и то осторожнее, внимательнее. Нельзя так.
– Впереди – Победа, – сняв все же «калаш» с предохранителя, тихо ответил Черт. – Она заброшенная. Я вчера шел, ни души там. Только горит иногда, говорят.
– Я без понятия, – ответил мальчишка. – Сам с Кировской, в ваших делах не разбираюсь. А слышать – слышу кого-то.
Упрямый. Хорошо это или плохо? Да кто его знает, пусть старик разбирается.
Тихо, стараясь не лязгнуть, отвел затворную раму. Отпустил. Вроде как все. Стрелять Черт не умел и не любил, но быть съеденным крысиной стаей или – того хуже – попасть обратно на базар в качестве раба совсем не хотелось. Отвязал от лямки конец веревки.
– Отойти? – спросил Слава. Черт мотнул головой, мол, давай в сторонку. Правильно мыслишь, не зря ж отвязал.
Теперь и он слышал тихие шаги. Если бы не эхо, неизбежно присутствующее в трубе туннеля, подкрался бы этот кто-то незаметно. Или эти – бог весть, сколько там людей. Факел теперь светил справа, не делая Черта мишенью. Удачно, что с пацаном шел, одного бы захватили точно.
– Стоять, – поводя стволом, скомандовал Черт. Не видно никого, но есть там люди, есть. – Оружие на землю.
Шаги замерли. Потом послышались негромкие голоса – ни слова не разобрать. Но ведь и не с ним они говорили, между собой. Что-то едва слышно хрустнуло в темноте.
Черт зажмурил глаз, вторым пытаясь разглядеть поверх автомата хоть кого-то. Одиночными? Хрен рассмотришь и не попадешь. Жалко патронов, но лучше так – он перевел рычаг на стрельбу очередями. Чуть опустил ствол на случай присевшего или даже лежащего противника и потянул спусковой крючок.
«Калаш» кашлянул короткой очередью, задравшись вверх в неумелых руках. Еще разок. Гильзы падали, то улетая в канаву, то звеня по рельсам. Запахло горелым порохом. Противная такая вонь, ничего хорошего она никогда не сопровождала.
– Левее, – спокойно подсказал мальчишка. Черт послушался и выстрелил снова. Очереди были патронов по пять – считай, полмагазина улетело. А то и больше.
– Не видать? – спросил Черт.
– Нет.
– Вот же суки… Увидел бы – попал. А теперь через станцию идти, а они – там. Может, «волчата»?
Слава пожал плечами. Его вообще ничего, похоже, не волновало. Странные пошли дети. Хотя он и так в рабстве, что ему терять.
– Пошли посмотрим, пацан! – решился Черт. – Ты вперед топай, посветишь, а я сзади.
Никаких следов. На трупы стрелок и не надеялся, но хоть капли крови… Или что там остается, если попал? Видимо, неудачно он палил. Патронов жалко до соплей, как когда-то отцовский нож, отданный за сухари. Но то хоть еда была, а здесь просто в тир поиграл в пустом туннеле, да и все дела.
Неудачник ты, Черт, вот такие выводы. Никаких других.
Мальчишка тем временем топал впереди. Надо бы привязать заново, но веревка короткая. А лучше бы он подальше шел: будут стрелять на свет, отвлечет внимание.
Станция Победа за день не изменилась. Те же кучки мусора на платформе, невесть кем принесенные сюда и брошенные за ненужностью. Те же битые – все до одного – плафоны. Та же тишина, что и всегда.
Черт крутился как волчок, пытаясь услышать или увидеть хоть кого-то. Безуспешно. Но невидимый противник, на которого он извел полтора десятка дорогих патронов, где-то здесь. Некуда свернуть было – ни шахт, ни даже заброшенных клетушек рабочих метро по дороге не было.
Здесь они. Или убежали в сторону его родной Советской. Но там пост, не прорвутся, значит, сидят где-то в темноте и ждут его, Черта. Неясно кто и неведомо зачем. Все очень и очень плохо.
– За станцией они, – внезапно сказал мальчишка. – Я звук слышал.
Все правильно Черт рассчитал, ждут его на пути к дому. Только вот что с этой правдой теперь делать?
– Точно?
– Ну да.
Слава сменил руку. Факел хоть и не тяжелый, но иди понеси его впереди себя долго.
– Много их там? – спросил Черт.
– Не знаю. Двое. Трое. Может, пятеро. Я ж тоже слышу с трудом, далековато.
Черт подошел к лестнице на платформу. Остановился, придержав за плечо раба. И не хочется, но другого пути, похоже, нет.
– По второму туннелю пойдем. Поднимайся.
Выход так себе, а что поделать: соваться с полупустым магазином к засаде – еще хуже. Верная гибель.
Платформу пересекли молча, обходя кучки мусора и стараясь не громыхать стоявшими пустыми бочками. Даже вездесущие сталкеры не стали забирать – тяжелые они, бочки-то, и соляркой до сих пор прет изнутри. То ли дрезины на ней первое время после Катастрофы ездили, то ли еще зачем их сюда приволокли. И бросили. Ненужные вещи.
Ненужные, как его, Черта, жизнь.
Вторым, параллельным туннелем жители Советской старались не пользоваться. Дальше – от Победы обратно до Безымянки не пройти, то ли завал там, то ли еще какая беда. А по дороге отсюда к Советской ответвление, рельсы в сторону уходили, но на карте его нет, и что там – дураков проверять не было. Тупик какой-то, вряд ли что еще. Никто оттуда не лез, и слава богу, но проходить мимо всегда было страшновато.