Игорь Оборвалов – Фанберин и Петербургский Голем (страница 1)

Игорь Оборвалов

Фанберин и Петербургский Голем

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая. Труп на Адмиралтейской

Глава 1

Июнь 1882 года выдался на редкость скверный. Не в смысле дождей — дожди в Петербурге случаются всегда, и к ним привыкаешь как к неизбежному злу вроде квартального надзирателя или утренней очереди за хлебом. Скверным был сам воздух: липкий, сырой, пахнущий Невой и той особенной гнильцой, которая появляется, когда болото, на котором стоит город, внезапно решает напомнить о себе.

Фёдор Иванович Фанберин стоял у окна своей квартиры на Малой Морской и смотрел на мокрую брусчатку. Ему было двадцать шесть лет. Он уже пережил войну, потерю близких и то особенное разочарование, которое приходит, когда понимаешь: мир не станет лучше только потому, что ты носишь мундир и честно делаешь свою работу.

На столе лежало письмо.

Конверт был из плотной серой бумаги, без герба, без обратного адреса. Почерк — нарочито ровный, будто писавший боялся, что его узнают. Внутри — один листок и старая, выцветшая фотография.

Фанберин перечитал письмо в четвёртый раз:

«Милостивый государь.

Если вы получили это письмо — значит, я уже мёртв. Убьют меня ровно в полночь 15 июня. Место — Николаевский мост. Убийца — человек, которого не существует. Прошу вас: найдите его. Он убьёт ещё. И не спрашивайте, откуда я знаю. Спросите лучше, почему я не могу назвать его имя.

Ваш покорный слуга, бывший чиновник особых поручений при обер-полицмейстере П. С. Обнорский».

Фотография изображала группу людей в форменных сюртуках. Посередине — дородный мужчина с бакенбардами, в котором без труда угадывался сам обер-полицмейстер. Обнорский стоял с краю: молодой, с живыми глазами, с лёгкой усмешкой, как у человека, который ещё не понял, что шутки кончились.

Дата на обороте: 1877 год.

Сегодня было 14 июня.

Фанберин вздохнул. Он не верил в предсказания. Он вообще ни во что не верил, кроме фактов, логики и табака «Жуков», который сейчас докуривал в длинном мундштуке из чёрного дерева. Но был один нюанс: Пётр Семёнович Обнорский действительно служил при обер-полицмейстере. И Фанберин о нём слышал — как о человеке, который вышел в отставку два года назад после нервной горячки. Ходили слухи, что он сошёл с ума. Теперь эти слухи получали странное подтверждение.

— Маса, — позвал Фанберин, не оборачиваясь.

Из соседней комнаты бесшумно вышел японец в чёрном кимоно. Маса был невысок, коренаст, с лицом, которое казалось вырезанным из старой кости. Он служил у Фанберина камердинером, телохранителем и — реже — совестью.

— Господин?

— Сегодня ночью мы идём на Николаевский мост. Возьми револьвер.

Маса молча кивнул. Он никогда не спрашивал «зачем». За три года службы у Фанберина он усвоил: если господин говорит «идём», значит, идти действительно надо.

Ночь была петербургская — то есть ни черта не видно, сыро и ветрено. Фонари горели тускло, и их свет тонул в тумане, который поднимался от Невы. Николаевский мост тянулся вперёд чугунной лентой, и на середине его, у перил, стояла одинокая фигура.

Фанберин узнал пальто и шляпу с фотографии. Обнорский был жив. Пока жив.

— Господин Обнорский? — окликнул Фанберин, ускоряя шаг.

Фигура не обернулась. Фанберин подошёл ближе — и замер.

Лицо Обнорского было белым, как мрамор. Глаза открыты, но смотрят не на Фанберина, а сквозь него, куда-то в темноту за спиной. Губы шевелятся, но звука нет — только хрип, будто воздух проходит через сломанную гармонику.

— Он уже здесь, — прошептал Обнорский. — Вы не видите? Он всегда здесь.

Фанберин быстро огляделся. Никого. Только Маса, замерший в трёх шагах с рукой на эфесе короткого меча.

— Кто «он»?

— Голем, — выдохнул Обнорский и улыбнулся — той улыбкой, которая бывает у людей, переставших бояться, потому что знают: хуже уже не будет. — Из глины и праха. Из старой крови. Вы думаете, я сошёл с ума? Может быть. Но безумие не делает его менее реальным.

Он шагнул к перилам. Фанберин рванулся вперёд, но Обнорский уже перевалился через чугунный край — легко, без крика, как падает тряпичная кукла.

Вода приняла его без всплеска. Только круги разошлись по чёрной глади, и тут же сомкнулись.

— Чёрт, — выдохнул Фанберин.

Маса уже бежал к лестнице, ведущей к воде. Но Фанберин знал: бесполезно. Невское течение быстрое, а вода — ледяная даже в июне. Обнорский мёртв. Предсказание сбылось.

В кармане пальто утопленника (Фанберин успел обыскать тело, пока Маса держал за ноги) нашли запечатанный конверт. На нём было написано: «Вскрыть после моей смерти. Ф. И. Фанберину лично».

Внутри — дневник. Сто двадцать страниц убористого почерка, начинающегося аккуратно и заканчивающегося судорогой, когда буквы превращаются в паучьи лапки.

Первая запись:

«14 мая 1882 года. Сегодня я видел его в третий раз. Он прошёл сквозь стену моего кабинета. Я выстрелил — пуля прошла насквозь. Потом я понял: его нельзя убить, потому что он уже мёртв. Вопрос только в том, кто его создал и зачем».

В полиции смерть Обнорского назвали самоубийством на почве умопомешательства. Дело закрыли в тот же день, даже не дождавшись вскрытия.

Фанберин не мог так оставить. Не потому, что ему было жаль Обнорского — они не были знакомы. А потому, что дневник содержал имена. Восемь имён. И под каждым — дата смерти.

Под первым: «П. С. Обнорский — 15 июня».

Под вторым: «К. А. Веселовский — 22 июня».

Веселовский был жив. Он служил столоначальником в Департаменте полиции и, по слухам, тоже недавно ушёл в отставку — после того, как нашёл у себя в кабинете странную фигурку из серой глины, похожую на человека.

Фанберин отложил дневник и посмотрел на календарь.

21 июня.

Остался один день.

Глава 2

Кирилл Аркадьевич Веселовский жил на Васильевском острове, в доме, который петербургские старожилы называли «домом с химерами». Правда, химеры там были самые обычные — гипсовые львы на воротах, облезлые и грустные. Но в этом году в подъезде поселился запах: сладковатый, тяжёлый, похожий на запах прелых цветов и сырой глины.

Фанберин заметил его сразу, как только переступил порог.

— Маса, — тихо сказал он, — чем пахнет?

Японец принюхался. Лицо его, обычно бесстрастное, дрогнуло.

— Господин, так пахнет в склепах. В моей стране. Там, где земля влажная и мёртвые не хотят оставаться под землёй.

Лестница была тёмной. На площадке третьего этажа горела одна-единственная свеча в железном подсвечнике, и её пламя колебалось без всякого ветра.

Дверь квартиры Веселовского оказалась не заперта.

Фанберин постучал. Никто не ответил. Он толкнул дверь — и она открылась с протяжным скрипом, каким скрипят гробы, когда их откупоривают на третий день после похорон.

Внутри было темно. И тихо. И пахло глиной так сильно, что першило в горле.

— Кирилл Аркадьевич? — позвал Фанберин.

Из глубины комнаты донёсся звук — не то стон, не то скрежет. Фанберин чиркнул спичкой. Свет выхватил из тьмы письменный стол, разбросанные бумаги, пустой стакан и фигуру, стоящую у окна.

Это был человек. Вернее, когда-то был человеком. Теперь он стоял, прижавшись лбом к стеклу, и его руки — неестественно вывернутые, как у куклы, которой сломали суставы — висели вдоль тела. Одежда на нём была измята, будто он не раздевался несколько недель. Лицо Фанберин не успел разглядеть лицо, потому что спичка догорела и погасла.

— Кирилл Аркадьевич, я коллежский асессор Фанберин. Мне нужно с вами поговорить.

Молчание. Потом тот же скрежет — но на этот раз Фанберин понял, что это смех. Смех человека, у которого пересохло в горле и потрескались губы.

— Вы пришли, — прошептал Веселовский. — А я думал, вы не успеете. Сегодня ночью он придёт за мной. Вы знаете, кто он?

— Голем? — осторожно спросил Фанберин.

Веселовский резко обернулся. Фанберин успел зажечь ещё одну спичку — и на этот раз свет упал прямо на лицо.