Игорь Оборвалов – Фанберин и Петербургский Голем (страница 4)

— Вы по делу или поглазеть? — раздался голос из темноты.

Фанберин обернулся. Из-за фигуры Петра Великого (которая была почему-то в женском платье — то ли ошибка мастера, то ли чья-то злая шутка) вышла женщина. Лет тридцати, в чёрном платье, с рыжими волосами, собранными в тугой узел. Лицо её было красивым — той особенной, неброской красотой, которая становится заметной только через несколько минут общения, когда перестаёшь смотреть на черты и начинаешь видеть выражение. А выражение у неё было такое, будто она знает про вас всё и уже составила мнение, но не торопится его высказывать.

— Мне нужен хозяин, — сказал Фанберин.

— Хозяин умер, — ответила женщина. — Два года назад. От разрыва сердца. Я его дочь. Анна Львовна Штауб. А вы, насколько я понимаю, из полиции. По осанке видно. И по тому, что вы не смотрите на восковые фигуры, а осматриваете их. Это разные вещи.

Фанберин слегка поклонился — не так, как кланяются дамам, а так, как кланяются равным, с которыми предстоит долгий разговор.

— Коллежский асессор Фанберин. К сыскной полиции отношения не имею, но расследую одно дело, связанное с вашим отцом. Вернее, с его учеником. Бароном фон Штаубом.

Женщина замерла. Восковая фигура Наполеона за её спиной, казалось, тоже замерла, прислушиваясь.

— Барон мёртв, — сказала она после паузы. — Он умер в Болгарии, в семьдесят седьмом году. Я получила письмо от его денщика. Пуля в сердце. Похоронен на православном кладбище в Софии.

— Вы уверены? — спросил Фанберин.

Анна Львовна посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом повернулась и пошла в глубь мастерской, не оглядываясь.

— Идите за мной, — бросила она через плечо. — Я покажу вам кое-что. Только предупреждаю: вы можете испугаться. Не потому, что это страшно. А потому, что это слишком похоже на правду.

Они прошли через зал, потом через маленькую дверь, которую Фанберин сначала принял за стену, потом по узкому коридору с низким потолком — настолько низким, что Фанберин, при всём своём небогатырском росте, вынужден был пригнуться. В конце коридора была ещё одна дверь, железная, с массивным замком.

Анна Львовна достала ключ — большой, старинный, с резной ручкой — и открыла замок. Дверь со скрипом отворилась, и Фанберин увидел мастерскую. Не ту, что для публики, а настоящую — ту, где создавались восковые фигуры.

Здесь пахло воском, гипсом, масляными красками и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как запах старых духов. На стеллажах стояли головы без тел, тела без голов, руки, ноги, торсы — все в разных стадиях готовности. Посреди комнаты на столе лежала почти законченная фигура мужчины в офицерском мундире. Фанберин узнал его. Это был Обнорский.

— Вы делаете посмертную маску? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Нет, — ответила Анна Львовна. — Я делаю его по заказу. Заказ пришёл три дня назад. Деньги были переведены из Швейцарии. Без обратного адреса. В письме было сказано: «Сделайте точную копию. До мельчайших подробностей. Я заплачу вдвое, если она будет выглядеть как живой».

Фанберин подошёл ближе. Фигура Обнорского была удивительно реалистичной — каждая морщинка, каждая ресница, даже родинка на левой щеке, которую Фанберин заметил ещё на мосту. Если бы не восковая бледность, можно было подумать, что это сам Обнорский, заснувший на столе.

— Кто заказал? — спросил он.

— Я не знаю. Но я могу показать вам кое-что ещё. — Анна Львовна подошла к шкафу, открыла его и достала маленькую шкатулку из чёрного дерева. — Это отец хранил. Говорил, что это секрет барона. Я никогда не открывала. Но сегодня сегодня мне приснился сон. Будто барон пришёл ко мне и сказал: «Отдай это Фанберину. Он единственный, кто поймёт».

Фанберин взял шкатулку. Она была тёплой. Как глиняные фигурки.

— Вы верите в сны, Анна Львовна?

Женщина усмехнулась — невесело, с той особенной горечью, которая бывает у людей, потерявших слишком много, чтобы верить во что-то, кроме фактов.

— Я верю в то, что мой отец не стал бы хранить эту шкатулку двадцать лет, если бы в ней не было чего-то важного. А что касается снов может быть, это был не сон. Может быть, барон действительно приходил. Только не в мою комнату, а в мою память. Вы знаете, Фанберин, восковые фигуры хранят тепло. Если их трогать, они нагреваются. И иногда мне кажется, что они нагреваются сами. Что в них есть что-то живое. Может быть, это безумие. А может быть, я просто слишком долго работаю с мёртвыми.

Она посмотрела на фигуру Обнорского. И добавила тихо, почти шёпотом:

— Уходите. И заберите это. Я не хочу знать, что внутри. Я хочу забыть, что барон фон Штауб вообще существовал.

Фанберин взял шкатулку, поклонился и вышел. На лестнице он остановился, прижал шкатулку к уху и осторожно потряс. Внутри что-то шуршало — мягко, как шуршат сухие листья или или рассыпающаяся глина.

Он открыл шкатулку.

Внутри лежали чертежи. Десятки чертежей, свёрнутых в трубочки и перевязанных шёлковыми ленточками. Фанберин развернул первый — и замер.

Это был чертёж механизма. Невероятно сложного, с шестерёнками, рычагами, поршнями и странными устройствами, которые он не мог идентифицировать. Но самое поразительное было не в механизме. Самое поразительное было в подписи внизу:

*«Секретный проект 7. Голем". Создатель — барон К. Р. фон Штауб. 1875 год. Назначение: дистанционное уничтожение объектов без физического контакта. Принцип действия: оптическая иллюзия + пневматическое оружие + акустическая проекция. Испытания признаны успешными. Рекомендовано к применению в особых условиях».*

Фанберин медленно выдохнул. Иллюзия. Пневматика. Акустика. Никакой магии. Только техника, опередившая своё время на десятилетия. Только гений, который сошёл с ума от собственного величия.

Он посмотрел на Невский проспект. Туман рассеивался, и в просвете между тучами показалось солнце — бледное, как воск, но всё-таки солнце.

— Штауб, — сказал Фанберин шкатулке, — вы живы. И вы в Петербурге. И вы убили двух человек. Но вы совершили ошибку. Вы оставили чертежи.

Он сунул шкатулку в карман и зашагал в сторону Адмиралтейства. Нужно было спешить. Генерал Соболев мог умереть в любую минуту. И если Штауб действительно умеет делать то, что написано в чертежах, то никакой Маса не спасёт генерала. Потому что пули проходят сквозь голема не потому, что он призрак, а потому, что его там нет. Он — всего лишь картинка. А настоящий убийца стреляет из пневматического ружья из окна соседнего дома.

— Значит, — пробормотал Фанберин, ускоряя шаг, — нужно искать не глиняного человека. Нужно искать того, кто нажимает на курок.

И он побежал.

Глава 5

Ночь на 23 июня 1882 года выдалась такой тёмной, что даже фонари на Фонтанке казались не источниками света, а маленькими окошками в преисподнюю. Фанберин сидел в кабинете генерала Соболева, в кресле, которое предусмотрительно отодвинул от стола к стене, так чтобы видеть и дверь, и оба окна. На коленях у него лежал револьвер системы Смита-Вессона — тот самый, что генерал держал на столе. Соболев, кряхтя, устроился в соседней комнате с запасным «кольтом» и приказом: «Если услышите три коротких удара — стреляйте в потолок. Если услышите один длинный — стреляйте в дверь. Если услышите тишину — сидите и не высовывайтесь».

— Ваше превосходительство, — сказал Фанберин перед тем, как закрыть дверь, — вы уверены, что не хотите уехать? У меня есть знакомые в Москве. Вас могли бы спрятать.

Генерал посмотрел на него с таким выражением, будто Фанберин предложил ему надеть женское платье и танцевать канкан.

— Я русский генерал, коллежский асессор. Я не прячусь от врага. Даже если этот враг — глиняный покойник с пневматической пушкой. Идите. И не мешайте мне воевать.

Маса разместился в коридоре — в том самом месте, откуда было видно и чёрную лестницу, и парадную, и маленькое окошко, выходящее во двор. Он сидел неподвижно, скрестив ноги, положив меч на колени. В темноте его можно было принять за статую — если бы не едва заметное дыхание и запах рисовой водки, которым он время от времени смачивал губы, чтобы не уснуть.

Фанберин ждал.

Ждать он умел. Этому его научила война — не та, парадная, о которой пишут в газетах, а настоящая, когда сидишь в засаде по шестнадцать часов, в грязи по пояс, и единственное, что движется — это капли дождя по стволу винтовки. Он научился отключать мысли, превращаться в наблюдательный пункт, фиксирующий каждый шорох, каждое движение тени. Но сегодня мысли не отключались. Сегодня они жужжали, как рой пчёл, и каждая пчела была вопросом.

Почему Обнорский послал письмо именно ему? Почему не в полицию, не к военному прокурору, не к генерал-губернатору? Фанберин был всего лишь коллежским асессором, не имевшим официального права вести расследование. Да, он служил при генерал-губернаторе Москвы, но в Петербурге его полномочия были равны нулю. И всё же Обнорский выбрал его. Знал ли он что-то, чего не знали другие? Или просто перебрал в голове все фамилии и остановился на той, которая казалась самой подходящей? Самой безнадёжной?

— Господин, — раздался шёпот Масы из коридора. — Я слышу шаги. Со стороны чёрной лестницы.

Фанберин замер. Сердце стукнуло раз, другой, третий — и успокоилось, перешло на ровный, экономный ритм охотника, который взял след.