Игорь Оборвалов – Фанберин и Петербургский Голем (страница 3)

— Я отправил восьмерых добровольцев в обход. Через болота, через горы, по таким тропам, где даже козы не ходят. Они должны были зайти туркам в тыл, взорвать пороховой склад и открыть ворота. Задание было почти невыполнимым. Но они выполнили. Потому что это были не просто солдаты. Это были мои офицеры. Лучшие, каких я знал. Обнорский — начальник разведки, умнейший человек, знал пять языков. Веселовский — сапёр, мог взорвать что угодно чем угодно. Генерал-майор Шипов — танцевал на балах лучше любого кавалергарда и стрелял с двухсот шагов без промаха. Полковник Львов — человек-стена, его пули не брали. Подполковник Голицын — аристократ до мозга костей, но в бою — зверь. Капитан Тучков — поэт, писал стихи под шрапнелью. И ещё двое

Голос генерала дрогнул. В первый раз за весь разговор.

— И ещё двое, чьих имён нет в списке. Потому что они не умерли. Они исчезли. Мы нашли форт пустым. Турецкий гарнизон ушёл, пороховой склад был взорван, но моих офицеров там не было. Ни живых, ни мёртвых. Как сквозь землю провалились. Тучков умер год назад — тогда мы думали, от сердечного приступа. Теперь я понимаю: это было убийство. Первое.

Фанберин ждал. Он уже начинал понимать, куда клонит генерал, но ему нужно было услышать это своими ушами.

— Через три дня, — продолжал Соболев, — я получил пакет. В нём были восемь глиняных фигурок. Таких же, как эта. И записка на турецком: «Ваши офицеры стали землёй. Скоро они вернутся к вам. Но уже не людьми». Я приказал расследовать. Ничего не нашли. Дело закрыли за отсутствием состава преступления. А через год начали умирать те, кто знал правду.

— Какую правду? — спросил Фанберин.

Соболев посмотрел ему прямо в глаза. И сказал тихо, почти шёпотом:

— Правду о том, что в форте не было турок. Там был один человек. Русский. Инженер, который построил эти укрепления. И который умел делать такое, что не снилось никаким чернокнижникам. Он не умер. Он ждал пять лет. И теперь он вернулся, чтобы забрать нас всех.

— Его имя? — спросил Фанберин.

— Его имени нет ни в одном документе, — ответил Соболев. — Он вычеркнут из всех списков. Он мёртв для империи. Но для нас — он жив. И зовут его — Генерал запнулся, будто имя обжигало язык. — барон фон Штауб. Его называли «Глиняный барон». Он был гением. И безумцем. Он построил подземный город под Плевной, он создал механизмы, которые двигались без пара и электричества. И он поклялся уничтожить тех, кто разрушил его детище.

Фанберин медленно встал. В голове у него складывалась картина — страшная, абсурдная, но единственно возможная. Если отбросить мистику, остаётся техника. Искусная, невиданная, но техника. Человек, который умеет делать так, что его творения кажутся призраками. Пули проходят сквозь них, потому что потому что их там нет. Это не глиняные големы. Это оптические иллюзии. А настоящий убийца — где-то рядом.

— Ваше превосходительство, — сказал Фанберин, — вы не верите в сверхъестественное. Я это знаю. Иначе вы не держали бы на столе револьвер, а поставили бы свечи и икону. Значит, у вас есть объяснение. Какое?

Соболев усмехнулся — на этот раз без горечи, а с мрачным удовлетворением человека, который нашёл достойного собеседника.

— Объяснение? У меня есть догадка. Штауб был учеником знаменитого механика. Того самого, который строил андроидов для императрицы Елизаветы. Говорят, он создал куклу, которая могла ходить, говорить и даже петь. Императрица приказала уничтожить её, потому что испугалась. Штауб пошёл дальше. Он создал не куклу — он создал призрака. Машину, которая проецирует изображение. Но изображение — не главное. Главное — то, что убивает. А убивает не глина. Убивает человек. Живой, из плоти и крови. Который прячется за этим фантомом.

Фанберин кивнул. Теперь всё вставало на свои места. Обнорский бросился с моста не потому, что его толкнул призрак. А потому, что его довели до такого состояния, что он сам шагнул в воду. Веселовский умер от удушья — но его горло сжали не глиняные пальцы, а очень реальные человеческие руки. Просто в комнате было темно, и Фанберин не увидел убийцу.

— Список, — сказал он. — Кто ещё в списке, кроме вас?

Соболев назвал имена. Три офицера из восьмёрки — Шипов, Львов, Голицын — всё ещё были живы. И ещё двое, те самые, что исчезли в форте — капитан Кольцов и поручик Барановский. Они не числились в списке, потому что потому что они не были жертвами. Они были орудиями.

— Я защищу вас, ваше превосходительство, — сказал Фанберин. — У меня есть человек, который будет дежурить у вашей двери. Но вы должны ответить на один вопрос. Где сейчас барон фон Штауб?

Соболев покачал головой.

— Если бы я знал, я бы сам пошёл к нему. С револьвером. Но я не знаю. Знаю только, что он в Петербурге. И что он не один. У него есть помощники. Те, кто не умер в Мраморнице. Те, кто стал глиной.

За окном потемнело. Не потому, что солнце зашло — оно и так не показывалось весь день, — а потому, что на город опустились тяжёлые, свинцовые тучи, какие бывают только в Петербурге и, наверное, в аду, если ад существует и если он решил открыть филиал на Неве.

Фанберин попрощался с генералом, оставил Масу в прихожей и вышел на улицу. Дождь начинался — мелкий, противный, тот самый, который в Петербурге называют «морось» и который проникает под одежду быстрее, чем пуля.

Он шёл по набережной Фонтанки, смотрел на мутную воду и думал. О бароне фон Штаубе. О восьмёрке офицеров. О глиняных фигурках, которые остывают так же быстро, как нагреваются. О том, что в этом городе, где каждый второй дом хранит чью-то тайну, а каждая третья смерть — не то, чем кажется, ему предстоит сделать самое трудное в жизни: не просто поймать убийцу, а понять, что движет человеком, который превращает мёртвых в призраков, а призраков — в орудия мести.

Он закурил. Табак «Жуков» горчил на языке, и это было приятно — хотя бы что-то оставалось неизменным.

— Барон фон Штауб, — произнёс он вслух. — Посмотрим, из какой вы глины.

Глава 4

Маса вернулся только под утро. Фанберин не спал — сидел в кресле с дневником Обнорского и делал пометки на полях. Почерк у него был мелкий, бисерный, такой, каким пишут люди, привыкшие экономить бумагу и время. К трём часам ночи он заполнил двадцать три страницы фактами, версиями и вопросами, на которые пока не было ответов.

— Господин, — сказал Маса, бесшумно появляясь в дверях. — Всё тихо. Генерал спит. Я проверил все окна и двери. Их семь. Три выходят во двор, две на набережную, одна в чёрную лестницу и одна заложена кирпичом. Никто не входил.

— А вы уверены, что никто не входил? — спросил Фанберин, не поднимая головы.

Маса задумался. Для японца задуматься перед ответом — признак уважения. Для русского — признак сомнения. Фанберин уже привык к этой разнице и даже начал находить в ней особую прелесть.

— Я не видел никого, — сказал наконец Маса. — Но я слышал. Три раза. Звук, как будто кто-то трёт пальцем по стеклу. Я выходил в коридор — никого. Потом звук повторился. Изнутри. Из кабинета генерала.

Фанберин отложил дневник.

— Изнутри?

— Да, господин. Я вошёл. Генерал спал. Револьвер лежал на столе. Но на стекле была буква. Большая буква «М». Написанная пальцем. Или чем-то другим. Пальцем, но не человеческим. Слишком толстым.

Фанберин встал так резко, что кресло откатилось к стене. Он не помнил, чтобы когда-нибудь вставал так резко. Даже в Туркестане, когда ночью на лагерь напали кокандцы, он поднимался медленно, с холодной головой. Сейчас голова была горячей. Слишком горячей.

— Буква «М»? — переспросил он. — Может быть, «Мраморница»? Или «Михаил» — имя генерала? Или — Он замолчал, потому что в голову пришла третья, самая страшная мысль. — Или «Маса». Это вам послание.

Японец чуть заметно побледнел. Фанберин заметил это — он замечал всё, особенно то, что другие стараются скрыть.

— Господин, — тихо сказал Маса, — я не боюсь за себя. Я боюсь, что этот человек — если он человек — знает, где мы будем, прежде чем мы сами это узнаем.

— Значит, он нас опережает, — кивнул Фанберин. — Или у него есть доступ к полицейским донесениям. Или он сам служит в полиции. Или — Он потёр переносицу, жест, который выдавал усталость. — Или он просто очень умён. Что почти одно и то же.

Он подошёл к окну. Рассвет был серым, как вчерашний вечер. Петербургские рассветы вообще не отличаются от вечеров — разве что направлением теней, да и то если присмотреться.

— Маса, — сказал Фанберин, — сегодня мы идём в одно место. На Невский проспект. В мастерскую восковых фигур. Говорят, там работал барон фон Штауб, прежде чем уехать в Болгарию. Может быть, там осталось что-то, что поможет нам понять, как он делает свои чудеса.

Мастерская называлась «Паноптикум» и находилась в подвале дома 46 по Невскому проспекту. Вывеска была старой, выцветшей, с изображением женщины без головы и мужчины с двумя торсами — вероятно, для привлечения публики. Фанберин спустился по крутой лестнице, пахнущей плесенью и воском, и толкнул дверь.

Внутри было сумрачно. Горело несколько керосиновых ламп, но их свет тонул в густых тенях, которые отбрасывали восковые фигуры. Их было много — десятки, если не сотни. Императоры, генералы, актрисы, разбойники. Все они смотрели на Фанберина стеклянными глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего становилось не по себе. Воск — отвратительный материал. Он слишком похож на человеческую кожу. И слишком не похож одновременно.