Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 97)
Вражеский сигнальщик поднял рог, чтобы подать некую команду. Короткий шипящий свист ударил по ушам, музыкант осел, судорожно хватаясь за стрелу, которая глубоко вонзилась над ключицей.
На церковной башне Гамилла быстро завертела рукоять кранекина, реечный механизм стрекотал, взводя струну дорогого, первоклассного арбалета со стальной дугой в виде коромысла. Несколькими ступенями ниже, на винтовой лестнице, Гаваль крепче, обеими руками, взялся за щит. Драуг и Пульрх встали позади, взяли наизготовку альшписы, чтобы колоть из-за прикрытия. Колине после того как взломали дверь и оказалось, что башня свободна, пожелал всем удачи, успехов и долгой жизни. А затем устремился в город, убивать каждого «свиновода», кому придет в голову нездоровое намерение оказаться на улице с оружием в руках.
Гамилла застрелила второго «цыпленка». Задумка была в том, чтобы выцеливать командиров и сигнальщиков, однако во тьме противники казались на один облик. Кроме того, у «хороших» дела пошли явно плохо, и «госпожа», не мудрствуя, начала в предельном темпе кидать стрелы «по площади», здраво рассудив, что здесь в кого ни попади — все польза.
По каменным ступенькам затопотали ноги — кто-то из местных понял, что стрелок лупит по горской колонне из идеальной позиции на высоте. Гаваль стиснул зубы, повернул голову так, чтобы видеть лестницу единственным глазом. За спиной молился Драуг — однообразно, зато искренне. Пульрх, как обычно, собирался мало говорить и много делать.
Противники встали насмерть, сцепились в кровавой сумятице, воя и рыча, как обезумевшие животные. Скользили, падали, поднимались, чтобы схватываться вновь и вновь. Горцы потеряли половину состава, однако ни один не отступил ни на полшага. А задние шеренги «сводной команды» уже с трудом держали подобие строя, отъявленно паникуя. То был специфический эффект, слабо отраженный в умных книгах, но хорошо знакомый опытным командирам. Глубокий строй — отличная штука, чем глубже, тем устойчивее. Вроде бы… И это правда — если у тебя сплошь воины, жесткие, как солонина из рациона моряков. Если же состав попроще, тут начинаются проблемы. Человек в схватке сам по себе не участвует, но слышит ее, ощущает, частично видит. Даже обоняет — неповторимую, невообразимую смесь запахов пота, железа, крови, мочи, дерьма и страха. И если дух воина имеет хоть ничтожную брешь, куда может проникнуть капля неуверенности — не сомневайтесь, она проникнет и разъест броню дисциплины за считанные минуты. Не раз и не два задние линии пешего строя бежали в панике на пороге выигранных битв. Люди просто не выдерживали ужаса ожидания. Поэтому, хотя нападавших было побольше и потеряли они куда меньше — неверные весы фортуны вновь задрожали в очень шатком равновесии.
Суи поднялся-таки, гаркнул на одного из своих:
— Бейся, падла! Умирай, где стоишь!
Раньян и Тангах врезались во фланг «цыплят» молча, быстро и свирепо. Оба воина были мастерами таких вот стремительных, жестоких атак, где в расчет идет главным образом скорость и эффект неожиданности. Унак молотил дубиной из дерева, которое могло по твердости спорить с иным камнем. «Весло», даже если не пробивало защиту, ломало скрытые за ней кости. Примерно такой же эффект давал тяжелый одноручный меч бретера. Могучая двойка ворвалась во вражеский строй и прорезала его до середины, как нож веревку, за считанные мгновения. А вслед за ними шагнула Витора — увязавшаяся девчонка, про которую бойцы забыли. Зашипели серные «чиркалы», бывшая служанка, пренебрегая какой-либо осторожностью, принялась зажигать и швырять огненные снаряды направо и налево. Жидкий огонь взметнулся к небу, облизывая сукно, кожу на платье и защите «цыплят». Раздались вопли «Rydyn ni ar dân!», «Byddwch yn wyliadwrus!!»
Первый же из горцев, что замахнулся на безумную пиромантку, получил арбалетную стрелу в шею и зафонтанировал алым, крутясь в агонии, будто волчок. Гамилла, матерясь как настоящая простолюдинка, базарная баба, завертела кранекин, молясь, чтобы девку не прибили раньше.
— Ох, твою ж мать! — воскликнул Раньян и замахал оружием еще быстрее, стараясь уйти от пламени, которое кусало за пятки. Тангах тоже возопил что-то на своем языке и заработал веслом как байдарочник, выгребающий против течения, в предельном темпе.
Кадфаль не был великим командиром, но поучаствовал во многих битвах и людей убил тоже с избытком. Получилось так, что искупитель первым ощутил момент нового перелома, когда вражеский строй заколебался, чуть дрогнул. Кадфаль в очередной раз ударил скользкой от крови алебардой, и проревел совершенно нечеловеческим голосом:
— На «три»! Мы! Вас!..!!!
И колонна, похожая на истаявшую сосульку, побитая, израненная, истекающая кровью и растущим отчаянием, совершила невероятное — она шагнула вперед, повинуясь ритму, который все намертво заучили во время привалов. Два обычных шага, третий изо всех сил, будто удар молотка.
— Мы! Вас!! Мы! Вас!!!
И шаг под утробный вой самой безудержной брани.
И еще раз.
Покойный «Федя Ртутный», как называл певца ленин Дед, наверняка очень удивился бы, узнав, что под его великий хит где-то за бесконечной преградой пространства/времени развернется адская рукопашная.
А потом случилось то, чего быть не могло — убиваемые в «голове» колонны, расстреливаемые с башни, атакованные с фланга сталью и огнем, непобедимые «цыплята»…
Ни один воин под бело-красным знаменем не отступил. И ни один не остался в живых.
У города еще был шанс, причем довольно хороший. Несколько поджигателей, несколько убийц, мечущихся по улицам — это неприятно, однако терпимо. Но здесь против Фейхана сыграла последняя карта, о которой штурмующие не думали, на которую не рассчитывали, но по воле высших сил она все же легла на стол.
Бандиты и чернь, в том числе жители брошенных, обреченных на разорение пригородов. А еще немного — старые цеховые обиды.
Когда начались хаос и неразбериха, из тьмы подвалов, сараев, притонов, из нищего убожества ночлежек и лачуг — полезли те, кто не питал ни малейшего пиетета перед городскими вольностями, «древностью и славностью», а также прочими высокими материями. Те, кто хотел нажиться на грабеже, разбое и мародерстве. Те, кто намеревался добыть кусок хлеба для себя и голодной семьи. Те, кто хотел свести меж собой счеты разного калибра и давности.
События покатились, как снежный ком, обваливая только-только формирующуюся оборону Фейхана. На опасных улицах нельзя было организовать тушение пожаров. Больше огня — больше страха, ополчение начинает потихоньку бежать с постов, чтобы спасать имущество и родных. Еще больше хаоса, и тихий драп становится повальным дезертирством. Разбегающиеся свидетели боя у площади разносят панические слухи о невероятном войске, о сотнях, нет, уже тысячах иноземных воинов, которые извергают пламя из дьявольских пастей. «Один за весь город» превращается в «каждый за себя и свой дом»
И более-менее слаженный механизм, выстроенный Больфом за годы, рассыпался в половину часа.
— А так должно быть? — нетвердым голосом спросил главный советник, Модис Рузель. — Они ведь, наверное, должны вперед идти? Эти храбрые наемники.
— Наверное, — столь же неуверенно вымолвил судейский. — Должны…
Советники переглянулись, чувствуя, как холодеют ноги и души.
— Это хитрый план, — заявил Модис, пытаясь говорить сурово и твердо. — Они заманивают тех, других!
— Да, конечно, — поспешил согласиться Бост. Слишком уж торопливо.
Оба они с немым вопросом обернулись, желая получить разъяснения от гостя. За спинами городских советников лишь чернела открытая настежь дверь. Клодмир Папон исчез.
Кадфаль сошелся с вражеским командиром. Тот был хорошо снаряжен и отмахивался бодро. Искупитель попробовал достать его алебардой, сломалту, наконец, и рассвирепел — холодно, расчетливо.
— Раз на раз? — предложил горский командир почти спокойно и почти не задохнувшись.
Цигль уже видел: бой проигран вчистую, на фарт не рассчитывал, бежать стыдился. На сей раз Двое бросили монету неудачно, что ж, такое бывает. Остается лишь уйти красиво, памятно, чтобы сказ о том рано или поздно достиг родных мест и прославил Ференцев. Прославил и обеспечил трем сыновьям хороший найм в достойный полк.
— А чего бы и нет, — согласился Кадфаль.
Цигль кивнул, опершись на меч и вытирая пот с лица. Горец больше не оглядывался — уговор есть уговор, и удар в спину теперь станет бесчестьем для «плоских».
— В стороны! — воззвал искупитель, осматриваясь в поисках более привычного и подходящего оружия. Пантократор услышал чаяния верного слуги, послав на окровавленную мостовую чей-то шестопер, довольно близкий по размерам и длине к палаческой дубине искупителя.
— Не мешать! — на всякий случай приказал Кадфаль, взвешивая на руках обретенный инструмент.
Баланс иной, но в целом — то, что надо. И тело более-менее слушалось. Былого проворства нет, конечно, растратилось после деревенской баталии, но, как говорил покойный Буазо: Господь на моей стороне, Он моя броня и мой клинок, а значит, я защищен лучше всех, и враги мои падут, словно желтые колосья под серпом.