Игорь Николаев – Справедливость для всех (страница 98)
— Ну что, начнем? — спросил Кадфаль, становясь напротив горца. Тот кивнул, сверкая злобными глазами из-под козырька полированного шлема.
Хороший шлем, себе заберу, решил искупитель. Жизнь в свите Артиго пошла такая, что скоро придется «белым» доспехом озаботиться, не то, что шлемом. Бодро эти ребята, однако, скачут по жизни. Начали с маминой юбки да бегства через столичные катакомбы, вот и до штурма городов доросли. И, похоже, на том не остановятся…
Поединщики сделали несколько пробных выпадов, обозначили удары, взаимно поняли, что с наскока оппонента не взять. Горец был моложе и лучше защищен, меч длиннее, но «цыпленку» жестко досталось, движения стали медленнее, в голове шумело. Кадфаль был старше и тяжелее, едва зажившие раны и переломы также скорости не добавляли. Шестопер крутился не так ловко, да и стеганка — не латы. В общем — безрадостно.
Цигль ударил просто, безыскусно, сверху вниз, целясь в голову. Расчет понятен — маневром широченный верзила из-под клинка не уйдет, дубиной не парирует. Меч, скорее всего, шлем не разрубит, но если врезать сильно, быстро и правильно, «от пятки» — все равно хорошо получится. Мозги в черепе можно размешать и не раскалывая сосуд. Если бы горец лучше знал, кто такие «искупители», наверное, он действовал бы малость осторожнее. Но Ференц был настоящим сыном Двоих, так что дикие верования «плоских» его не интересовали, и в легенды о великих злодеях, которые сняли доспехи, надев халаты церковников, Цигль не верил.
Кадфаль перехватил шестопер, как палку — одной рукой за самый конец рукояти, другой у основания боевой части. Принял удар жестко, встречным движением — очень рискованно, рукоять вполне могла сломаться. Но хорошо высушенный, обожженный ясень, дополнительно укрепленный железными «усами», треснул и выдержал. Не меняя хват, искупитель ткнул противника в грудь, словно копьем, кирасу не пробил, но Цигль пошатнулся, задыхаясь, опустив клинок. Кадфаль же бросил шестопер и чуть присел, ухватив горца за стальные бока. В это мгновение искупитель очень походил на вольного борца. Выдохнув нечто крайне бранное, в переводе звучавшее бы примерно «язычнег, твою шлюху мать!» он изо всех сил распрямился, швырнув себя вверх, а врага еще выше. И уронил от души на брусчатку, окончательно вышибая дух.
Будь у Цигля хоть пара мгновений, он, быть может, сумел что-нибудь как-нибудь сделать. Но Кадфаль, издав рычащий вопль «Сдохни, овцееб!!!», обрушился сверху, как горилла, нанося удар сразу двумя руками прямо в лицо. Одну кисть он повредил, сломав пару мелких косточек о шлем, но и оставшегося хватило. Для верности Кадфаль проломил беспамятному врагу голову подобранным шестопером и помочился на упавшее бело-красное знамя. Делать это одной рукой было неудобно, но искупитель очень старался, надеясь, что Пантократор видит всю глубину презрения верного слуги к поганым языческим символам.
Судьба вынесла Метце на Бьярна. Городской рыцарь возглавлял небольшой отряд из десятка перепуганных, но в общем готовых сражаться цеховиков. Искупитель шагнул им навстречу, держа меч обманчиво легко и безобидно — на плече. Совсем как в тот день и час, когда зарубил неожиданным ударом поддельного старшОго на поддельной заставе. Больфа он, впрочем, не обманул. Городской защитник оскалился в злой гримасе и присел, взяв клинок наизготовку.
Бьярн в один короткий взгляд оценил диспозицию. Противник сильный — не молод, но крепок, правильно стоит, правильно держит меч. Опытен. За ним городские рожи, сами по себе — овцы, но в толпе способны на многое. Действовать надо быстро, прям совсем-совсем быстро.
Искупитель шагнул вперед, улыбнувшись из-под широкополого шлема, уже изрядно помятого несколькими ударами. Больф вздрогнул и не отступил.
— В жопу трахаться будем? — спросил Бьярн, громко и четко.
Городской рыцарь на мгновение замер, машинально разинув рот, осмысливая несообразную ремарку. В ту же секунду Бьярн кинулся вперед, замахиваясь одной рукой. Метце хоть и растерялся, но среагировать успел, встретив нападающего ответным ударом. Искупитель, не уворачиваясь, принял вражеский клинок на левое предплечье, которое было прикрыто усиленным наручем с «варежкой». Не щит, конечно, но и не рядовая перчатка. С глухим звоном лезвие надрубило пластину, как зубило в крепкой ладони кузнеца. Руку Бьярн сохранил, но локтевая кость треснула винтом. Было очень больно, и кто-нибудь иной после такого закончился бы как боевая единица (а затем и умер). Но Бьярн с болью просыпался и с ней же отходил ко сну. Боль с давних пор была его верным товарищем и спутником, она ласкала и кусала дряхлеющие суставы, а также почки, сдающие от холодных ночевок, десятки шрамов, как внешних, так и сокрытых в плоти, кое-как сшитой грубыми нитками. Великан до хруста сжал оставшиеся зубы и перетерпел, а его меч, удерживаемый одной рукой, завершил свой путь.
Удар вышел не идеальным и даже не хорошим, Больф получил в голову не лезвием, а плоскостью, но этого хватило. Контуженый рыцарь упал на колени, Бьярн тут же, не давая противнику опомниться, пнул его в грудь, сломав ребра даже через стеганку с кольчужной нашивкой (доспех Метце надеть так и не сподобился, торопясь организовать оборону). Повалил и для гарантии попрыгал сверху, чтобы вредный городской чудила больше и не думал вставать.
Совершив эти деяния, Бьярн повернулся к цеховым и, с трудом шевеля окровавленными губами, уже не спросил, а сообщил с улыбкой жизнерадостного безумца:
— Я же говорил, непременно будем трахаться в жопу!
И шагнул им навстречу, вновь поднимая оружие.
Они встретились у ратгауза — Елена, Раньян и Артиго. Окровавленные, грязные, страшные, как черти, многократно перевыполнившие адский план по сожжению грешников. Лекарка не убила и не ранила ни одного человека, хотя и помогла тоже немногим. Когда солдат попадает под хороший удар тяжелой алебарды, вульжа или фошарда, целителю остается мало работы. А горцы били отменно. Но в данном случае ценилась не арифметика выживания, а
Фейхан разгорался — не так, чтобы изойти сажей дотла, все-таки для этого в Свинограде было слишком уж много камня. Однако часть домов и отдельные улицы обещали выгореть капитально. По всему Фейхану шла яростная поножовщина, которая гасила в зародыше любые попытки сохранивших рассудок горожан как-то самоорганизоваться и устроить сопротивление или хотя бы начать тушить костры. Наемники вкупе с дружиной барона как волки носились по улицам, сея хаос и смерть. Поначалу, исполняя строгий приказ, они убивали на месте всякого, кто хоть в малости походил на воина с оружием. И делали это с большим старанием, подгоняемые страхом, пониманием, что силы по-прежнему не равны, и лишь вселив абсолютный ужас в сердца горожан, нападающие сами останутся живы. Но крайне быстро, упившись кровавой яростью до потери человеческого облика, солдаты начали тотальный погром, до краев напитанный бессмысленной жестокостью.
Крики множества людей — мужчин, женщин, детей, старых и младых, раненых, обожженных, убиваемых, горящих в беспощадном пламени — возносились к темному небу, сливаясь в глухой, замогильный стон. Будто сам Дре-Фейхан обрел на время голос и стенал, жалуясь на безмерные горе и боль.
— Господь — строгий зритель, — прошептала Елена, глядя на виселицу о трех ступенях. И на тело, размеренно качающееся от потоков горячего воздуха.
«Прости, Чернхау, не судьба мне выполнить твою просьбу. Не судьба…»
Как обычно, в минуты значимых событий, неподалеку дурным голосом заорал Дьедонне:
— A я буду смотреть,
Как пламя тебя ест!
Гори моя любовь,
Меня греет твоя смерть!
Из церковной башни выбрел, пошатываясь, Гаваль. Отбросил щит, изрядно побитый, едва удерживаемый крепежом от рассыпания. Одноглазый тяжело сел на первую ступеньку виселицы, посидел немного, озираясь потерянным и пустым взглядом.
— Да, — сказал Артиго, по-прежнему не выпуская из рук собственный прапор. Знамя уже не было столь белым, но висело бодро. Кадфаль верно исполнял роль телохранителя юного герцога. С башни глядели вниз Гамилла и остальные. переведя дух, арбалетчица вновь сплюнула розовую пену и продолжила отстрел горожан. Каждая стрела находила цель.
— Что? — не поняла Елена.
— Пантократор строгий зритель. И каждому надлежит сыграть роль как можно лучше.
Судя по закопченным лицам с разводами крови и сажи, никто помимо Елены суть этого диалога не понял. Но все дружно сделали вид, что прониклись величием глубокой мысли.
— Думаю, это победа, — вымолвил Раньян, подходя вплотную к Артиго.
Вместе они — мальчик, женщина и мужчина — образовали треугольник, и никто не решился нарушить гармонию этой фигуры. Его светлость изволил говорить с ближайшими советниками, а подобное занятие стороннего вмешательства не терпит.
— Думаю, да, — согласился Артиго. Посмотрев на него, Елена отчетливо поняла, что похоже совместными «обнимашками» тут не ограничится. Но потом, когда придут главные силы, город падет окончательно, и можно будет запереться от всех любопытных глаз. Тогда придет время психотерапии, любительских попыток хоть немного сгладить новый ущерб и так больной психике.